Убить Сону

      Город встретил Чонвона приглушенным шумом и слепыми фасадами домов. Каждый шаг по знакомому, но чужому теперь маршруту отзывался в висках нарастающим волнением. Он шел, держа в руке коробку с тортом — абсурдный щит против возможного разочарования. «А что, если его там нет?» — назойливая мысль билась в такт его сердцу. «Что, если он снова исчез?»       Но ноги несли его по городу сами, пока разум цеплялся за единственный разумный аргумент, который и был таковым лишь в голове этого безумца: «Он здесь. Должен быть здесь.» В правой руке затекали пальцы, сжимавшие картонную ручку. Сладковатый запах клубники пробивался сквозь городскую вонь, смешиваясь с запахом его собственных надежд.       Он сворачивал за угол, и его взгляд цеплялся за каждую фигуру вдалеке, выискивая в ней знакомый силуэт. Его взгляд выхватывал из толпы то широкие плечи незнакомца в темном пальто — нет, слишком высокий; то знакомый наклон головы у мужчины у лифта — но незнакомец оборачивался, и надежда гасла. Этот поиск стал навязчивой идеей, игрой в прятки с призраком собственного прошлого.       Он почти убедил себя повернуть назад, что это абсолютно безнадёжная затея, что Хисын растворился в этих каменных джунглях навсегда. Но конверсы уже принесли его к знакомому подъезду.       Воздух пах пылью, остывшим бетоном и слабой надеждой. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь звонким эхом в висках. Каждый шаг по скрипучей лестнице отзывался в нем лихорадочным вопросом: «Он здесь? Должен же он быть здесь.» Он остановился перед знакомой, облупленной дверью. Пальцы, внезапно вспотевшие, впились в плотную бумагу с таящейся внутри сладостью.       Она была та же — по самому центру красовался причудливый нацарапанный чем-то рисунок, наспех перекрытый серой краской. Воздух застрял где-то в носу и не желал проталкиваться глубже.       Чонвон сделал вдох, короткий и прерывистый, поднес палец к звонку, и кнопка ушла внутрь с глухим щелчком.       Где-то в глубине квартиры прозвенело — одиноко и протяжно. В груди у Чонвона все сжалось в тугой, болезненный комок. Он прислушался, затаив дыхание, боясь услышать тишину. Боясь услышать чужой голос. Под слоями страха, теплился крошечный, упрямый огонек.       И вот — сухой щелчок замка. Дверь отворилась, впуская в полумглистый подъезд полоску света из квартиры.       На пороге стоял он.       Старший брат. Не тот, что жил в его памяти — подтянутый, с острым, как лезвие, взглядом. Этот был другим. Более грубым, каким-то осевшим в плечах. Тени под глазами легли густо, как запекшаяся кровь, а в самой глубине зрачков, казалось, погас свет. Но это был он. Его Хисын.       Внутри Чонвона что-то ёкнуло — не жалость, а острое, почти болезненное восхищение. Даже таким, даже сломанным и уставшим, он казался ему самой надежной скалой в мире.       В горле пересохло. И прежде, чем таять надежды, прежде чем холод в глазах брата мог его остановить, Чонвон сделал уверенный шаг вперед и обнял его.       — Хисын! — имя сорвалось с его губ вместе с счастливым, облегченным смешком.       Он, по-детски крепко, вжался в грубую ткань его худи, вдохнул знакомый запах — теперь с горьковатыми нотами табака и чего-то чужого. Тело под его ладонями не дрогнуло, не ответило. Оно застыло, как камень. Хисын стоял, не двигаясь, его руки висели вдоль тела, пальцы сжаты в бессильные кулаки.       Объятие повисло в воздухе — одностороннее, неразделенное. Чонвон держал его, может быть, секунду, может быть, вечность, пытаясь силой своей нежности растопить этот лед. Но Хисын так и не поднял рук, не ответил на объятие. Ему в ответ были лишь ровное, отстраненное дыхание где-то над его головой. В ушах зазвенело от стыда. Он отпрянул, щеки пылали.       — Что ты здесь делаешь? — голос Хисына прозвучал глухо, будто из-под толщи воды. В нём не было ни капли удивления или радости. Лишь усталое раздражение.       Взгляд старшего брата скользнул по лицу Чонвона, по его новой куртке, по дурацкому торту в его маленьких, о мужских руках, и в глазах что-то вспыхнуло и погасло. Острая, как бритва, мысль пронзила сознание: «Он здесь. Он светится. А этот подъезд пахнет смертью. Он не должен здесь находиться. Ни секунды.»       — Я… — Чонвон протянул коробку, и его собственная рука показалась ему чужой и неуклюжей. — Торт. И телефон. Ты потерял. — Паренёк постарался улыбнуться, но из-за волнения улыбка вышла кривой и неуверенной — Мы можем поговорить?       Он сощурил глаза и чуть вжал голову в плечи. Чонвон часто делал так в детстве. Хисына пробрало из-за воспоминаний. Собраться.       — Нет. — Ответ прозвучал ровно и бескомпромиссно, как удар топора. Пальцы Хисына сжали косяк двери так, что суставы побелели. Он видел, как взгляд младшего брата померк, как задрожала нижняя губа. И это зрелище было невыносимым. Оно рвалось наружу криком, мольбой, признанием. Но из его губ вырывалось только одно — яд. Яд, который должен был отогнать, ранить, спасти.       — Убирайся отсюда, Чонвон. Мне не нужны твои подарки. И не нужны твои разговоры.       — Но почему? — голос младшего брата дрогнул, но он не отступал. Он стоял, впиваясь в Хисына взглядом, полным упрямой преданности, которую тот уже давно в себе похоронил.       И это упрямство добило его. Защита сработала на полную мощность, выискивая самое больное, самое уязвимое место.       — Потому что ты надоел. — Хисын выдавил из себя, и каждое слово обжигало ему губы. — Ты всегда был таким. Мягким. Наивным. Приехал сюда, как дурак, с тортом.       Он видел, как эти слова впиваются в Чонвона, как тот бледнеет, но продолжал, опускаясь всё ниже:       — Думал, я буду рад тебя видеть? Ты мне не нужен. Ты никому не нужен. Убирайся.       Это был удар ниже пояса. Грязный, подлый, рассчитанный именно на то, чтобы добить. Чонвон отшатнулся, будто его ударили по лицу. Слёзы, которые он так храбро сдерживал, наконец хлынули по его щекам, беззвучные и горькие. Он смотрел на брата широко раскрытыми, предательски сияющими от влаги глазами — смотрел с таким недоумением и болью, что Хисын едва не рухнул на колени.       Вместо этого он, собрав последние силы, хлопнул дверью. Прямо перед его носом.       Глухой удар дерева о косяк. Створка встала на место с глухим, финальным стуком. Хисын прислонился к двери лбом, вжавшись в шершавую поверхность так, что на коже отпечатались сучки. В ушах стоял звон, сквозь который он пытался услышать хоть что-то. Шаги. Вздох. Шуршание одежды.       Любой звук, который докажет, что Чонвон уходит, что он в безопасности, подальше от этого проклятого места.       Но в ответ лишь оглушительная, давящая тишина, разрываемая лишь назойливым жужжанием дохлой мухи о плафон лампочки где-то под потолком.       Секунда. Две. Пять. С каждой из них глыба вины на его плечах становилась всё тяжелее, впиваясь в плечи ледяными когтями. Он представил его стоящим за дверью.       Таким же упрямым, каким он был в детстве. Не уходящим, даже когда его прогоняли, не убегающим, даже от занёсшейся на него руки.       Перед его внутренним взором встала картина: Чонвон, сжимая кулаки, смотрел на захлопнувшуюся дверь. Капелька солистой влаги скатилась по его щеке, и мелкий мускул под глазом задрожал, пытаясь сдержать новые слезы. «Вот же он. Стоял прямо перед ним. Дышал одним воздухом.       А он… он не мог. Не сейчас. Не когда он — бомба замедленного действия, тикающая в этой конуре. Чувства — это роскошь, которую он не может пока себе позволить. Это слабость, которая сейчас убьёт его и потянет Чонвона вслед за ним».       Но он так давно его не видел. Так давно не чувствовал его мягких объятий. Запах волос и этот голос, уникальный голос, что совсем иначе звучал из телефонной трубки.       В этот самый момент его внутренний мальчишка кричал, разрывая глотку, испинывая ногами черепную коробку. От чего его собственное дыхание стало сбивчивым, а в груди ритмично заныла знакомая, давно загнанная вглубь боль. Она выплывала наружу. Разрезая плоть Хисын лезвиями реальности изнутри. И он не выдержал.       Рывком он оттолкнулся от двери, схватился за ручку, пальцы скользнули по холодному металлу, и он распахнул её.              Подъезд был пуст. Никого. Лишь пылинки лениво кружились в слабом, мертвенном свете лампочки, отбрасывая на стены причудливые, танцующие тени. На грязном полу у порога лежала одинокая, смятая бумажка от чьего-то завтрака. Все кости одним разом вынули из его тела, Хисын медленно, как подкошенный, сполз по косяку на холодный бетонный пол.       Колени подогнулись, спина проехалась по стене, сдирая старую штукатурку. Копчик заныл от резкой встречи с жестким порожком. Он уткнулся лицом в колени, и его плечи содрогнулись от беззвучного, яростного спазма, который выворачивал всё нутро.       Пальцы вцепились в волосы, срывая с корней прядь за прядью, но физическая боль была ничто по сравнению с той, что разрывала его изнутри.       Хисын с силой вжал лицо в худи, запахло Чонвоном. Не призрачным воспоминанием, а реальным, осязаемым шлейфом. Теми самыми духами с запахом зеленого чая и бергамота, что он подарил ему на шестнадцатилетние, сгоряча потратив всю свою первую зарплату. Родной, невыносимый запах, который теперь жёг ему кожу, как клеймо.       И тогда, в полной, давящей тишине пустого подъезда, по его щеке, пробившись сквозь все невозможные барьеры, медленно скатилась единственная, обжигающая слеза.