Убить Сону

      Ветер гулял по пустынному чердаку, гоняя по пыльному полу осколки стекла и старые газеты. Где-то внизу, за пределами этого убежища, гудел город, но здесь, в коконе из тишины и концентрации, царил только он и его винтовка. Холодный металл в его руках был единственной реальностью. Хисын методично собирал её, и каждый щелчок затвора, каждый мягкий ход пружины вытеснял из сознания всё остальное. Вчерашнее — ту единственную слезу, впитавшуюся в бетон подъезда, — не имело значения. Оно было стерто, как отпечаток пальца со спускового крючка.       Он нашел идеальную точку: заброшенное здание с панорамным видом на пустынную набережную. Внизу, у темной, медленной реки, на фоне редких фонарей, двигалась одинокая фигура. Сону. Этот парень был идеальной целью. Не только потому, что выходил в одно и то же время и шел по одному и тому же маршруту. Его ценность была в его пластике. Каждое его движение было выверенным, плавным и завершенным. Он не семенил, не останавливался резко, не менял темп. Он был как метроном — предсказуемый, ритмичный, лишенный всяких спонтанных сбоев.       У Хисына не было проблем с движущейся мишенью, но такая предопределенная стабильность была верхом эстетического удовольствия в его работе. Охота превращалась в чистую, почти математическую точность. Но сегодня что-то было не так. Сону шел медленнее обычного, его походка потеряла свою гипнотическую плавность. Он не смотрел на воду, а опустив голову, пинал перед собой небольшой камешек. Камень отскакивал от асфальта с глухим, ритмичным стуком, не слышным наверху, но отчетливо различимым в подавленной атмосфере вечера.       Пройдя так несколько метров, он вдруг свернул к одинокой лавочке, стоявшей в центре освещенной площадки на набережной, и тяжело опустился на нее.       Хисын вскинул бинокль. Расстояние было идеальным — около трехсот метров. Достаточно, чтобы звук выстрела растворился в городском шуме, и достаточно, чтобы пуля не потеряла кинетической энергии.       Теперь мишень сидела прямо в поле зрения, на ярком островке света подсвечиваясь фонарём, словно нарочно напрашиваясь на удар.       Сону сгорбился, уткнулся лицом в ладони и замер, словно забыв обо всем на свете. Он просидел так несколько долгих минут, неподвижный, как изваяние собственного горя.       Хисын, дособрав инструмент и подготовив себе место, прильнул к прицелу. Мир сузился до перекрестия и согнутой спины в его центре. Улица, фонари, ночная тьма — всё это растворилось, остался только силуэт в объективе «фотографа смерти». Он замедлил дыхание. Палец лег на спуск, привычно найдя нужное давление.       И в этот момент Сону поднял голову       Он отнял руки от лица, делая глубокий вдох, и свет от фонаря выхватил из темноты мокрые, блестящие дорожки на его коже. Хисын пригляделся — по щекам Сону, бледным и гладким, как фарфор, текли слезы. Они не искажали его лица судорогой, не сопровождались всхлипами. Они просто струились беззвучно и обильно, как два бесконечных родника горя, блестя в лунном свете жидким серебром. Глаза были безумными и печальными одновременно. Одна слеза скатилась с подбородка и упала на колени, и это крошечное движение в прицеле казалось более оглушительным, чем грохот разбивающегося мира.       Взгляд был наполнен безысходностью и, казалось, кричал куда-то в звёзды, умоляя о помощи. В груди у Хисына что-то дрогнуло. Чужая, но до жути знакомая боль, отразившаяся на этом лице. Он видел её в зеркале. Чувствовал её солёный привкус на своих собственных губах. Это было не сочувствие. Это было узнавание. Молчаливый диалог между двумя сломленными, совершенно разными людьми, разделёнными улицей и прицелом. Он понимал. Понимал всё без слов.       Мысль длилась долю секунды. Ровно столько, чтобы в сознании мелькнул образ — запах духов и захлопнувшаяся дверь. Ровно столько, сколько нужно, чтобы перевести прицел прямо в лоб, прикрытый густыми непослушными медными кудряшками.       «Сентименты».       Холодная сталь воли сомкнулась внутри, презирая и давя эту слабость, как жалкий окурок. Жалость — когнитивное искажение. Она не меняет исхода. Не стирает прошлого. Это просто сбой в программе, помеха, которую нужно игнорировать. Они по разную сторону баррикад. И шанс есть только у одного из них. А у Хисына преимущество.       Подушечка пальца, уже лежавшая на металле, плотно вжалась в его изгиб, сливаясь с ним. Мускулы кисти, натренированные до автоматизма, плавно и неотвратимо увеличивали давление.       Глухой, придушенный хлопок, больше похожий на звук ломающейся толстой ветки, чем на выстрел, разорвал тишину чердака.       В прицеле Хисын увидел, как голова Сону резко дёрнулась от удара. Его тело не рухнуло на асфальтированную дорожку, а медленно, почти грациозно, распласталось по лавочке. Он словно просто неожиданно прилёг отдохнуть, его руки безжизненно упали в стороны, а голова неестественно запрокинулась. Темное, густое пятно быстро растекалось под ним по серому покрытию.       Тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев вдали и гулом города-призрака за спиной. Хисын не отрывался от прицела, наблюдая.       Никаких движений. Только это темное пятно, растущее с неумолимой скоростью. Инстинкт требовал выйти из укрытия, подойти, проверить пульс, убедиться лично. Но профессионализм был сильнее. Рисковать из-за трупа? Пусть и потенциального. Ну уж нет. В этот раз он видел его смерть своими глазами. Никаких но. Никаких если.        Только дыра во лбу и вязкая лужица.       Он стал разбирать винтовку так же методично, как собирал. Его движения были точны и выверены, но теперь в них не было прежней концентрации. Пальцы сами находили знакомые защелки, откручивали соединения, укладывали детали в кейс. Повторяющиеся слаженные, как по учебнику, движения — и пустота, просочившаяся внутрь сквозь щель, которую оставило то самое узнавание.       Выполнено. Теперь точно.       Мысль прозвучала в голове плоской, как списанный рапорт. Ни облегчения, ни удовлетворения — только тяжесть в пальцах, будто он разбирал не винтовку, а собственные кости. И где-то на задворках сознания, в том месте, куда он обычно запихивал всё лишнее, шевельнулся вопрос: а что, если этот парень был единственным, кто понимал? Понимал ту бездну, в которую он сам смотрел каждый день? В его взгляде было что-то… Хисын не знал что.       Он резко щелкнул замком кейса. Звук вышел громким, окончательным. Ответа не было. Не могло быть. В его мире не существовало места для таких вопросов. Оставалось только одно — уйти. Быстро, бесшумно, как призрак. Оставить позади эту крышу, эту работу, этот город, этот призрак чужой боли, который теперь навсегда будет преследовать его вместе с остальными. ***       — Черт, это выстрел?! — Джейк выдохнул, вжимаясь в стену здания в переулке рядом с набережной. Они с Сонхуном наблюдали за Сону с тыльной стороны.       — Я не вижу! Где он? — сквозь зуба прошипел Сонхун, пытаясь заглянуть за угол.       — На лавочке! То есть… был на лавочке! — Джейк рискнул выглянуть на секунду и тут же отпрянул. — Он не двигается.       — Лишь бы не он, лишь бы не он… — Джейк сжал зубы       Они, пригнувшись, бросились бежать вдоль здания. Выбрав момент, они перебежали улицу и ринулись к лавочке. Джейк рухнул на колени возле парня, его пальцы дрожали, когда он нащупывал шею Сону.       — Ничего! Нет пульса! — его шепот был сдавленным от ужаса. — Чёрт, он был прямо напротив! Это была ловушка!       — Молчи и тащи! — Сонхун схватил Сону под мышки, его лицо было искажено гримасой ярости. — Нам нужно убраться отсюда, пока стрелок не добавил к нему и нас!       Они потащили безжизненное тело к кустам, оставляя на асфальте длинную, блестящую в свете луны, дорожку крови. Их перепалка оборвалась, когда в конце улицы зажглись фары приближающейся машины. Они замерли, вжавшись в листву, затаив дыхание. Машина медленно проехала мимо, не останавливаясь.       — Звони в скорую! — Джейк, весь в крови Сону, с отчаянием тряс его за плечо. Его голос сорвался на визгливый шепот. — Быстрее!       — Ты в своем уме? — Сонхун уставился на него с немым ужасом, его обычно узкие глаза стали круглыми, как блюдца. — У него, блять, дыра во лбу! Врачи тут ничего не сделают! При всём желании. Только Ники. Может… может, он сможет.       В этот момент Сону, лежавший без сознания на коленях Джеюна, медленно поднял руку. Его пальцы, мягкие и холодные, легли на запястье Сонхуна.       — У меня… всё в порядке, — прошептал он голосом, удивительно спокойным и ясным.       Его рука снова упала на землю. Видимо, потерял сознание.       Джейк отшатнулся, будто его ударило током. Он ткнул трясущимся пальцем в бездыханное тело.       — Это… это не… не нормально! — его голос сорвался на визгливый шёпот. — Так не бывает!       Сонхун смотрел на Сону, а потом на Джейка. Его лицо вытянулось, глаза, и без того широкие, стали совершенно не азиатскими, а какими-то нереально огромными, будто вмещали в себя весь ужас происходящего.       — Везём к Ники, — выдавил из себя старший, и это прозвучало как приговор. — Сейчас же.