Убить Сону

      Хронологически: утро после главы «Мишка».       Солнечный свет, резкий и бестактный, ворвался в спальню сквозь щель в шторах, разрезая полумрак и выставляя напоказ пылинки, танцующие в воздухе.       Первым проснулся Джей.       Сознание вернулось к нему медленно, как подводная лодка, всплывающая с глубины. Первым делом он почувствовал тяжесть — в висках, затуманенных вчерашним виски. С явным ощущением того, что череп набили ватой, пропитанной этиловым спиртом. В висках тупо пульсировало, сухость во рту напоминала наждачную бумагу. Ныло всё тело, затекшее от неудобной позы. Ведь они так и уснули, сидя на полу среди разбросанных подушек. Он — уперевшись спиной в диван и…       И тогда Джей осознал ещё одну тяжесть — теплую, живую. На его груди, уткнувшись носом и размякшими губами в его шею, спал Чонвон. Тихое, ровное сопение отдавалось горячим влажным ритмом прямо в кожу. Он выглядел абсолютно беззащитным — сбитые в сторону темные волосы, длинные ресницы, отбрасывающие тени на щеки. Парень устроился у него на коленях, надежно обвивая руками, словно в поисках укрытия, и все его тело было безвольным и доверчивым грузом.       Джей не двигался. Шевельнуться значило нарушить эту хрупкую картину. Он боялся спугнуть это мгновение, как пугают случайно забредшего в дом кота. «Вот такого бы кота и завести… — мелькнула у него сонная, иррациональная мысль. —если бы не эта дурацкая аллергия», — с неожиданной грустью подумал он.       Реальный кот ему был противопоказан, он был такой же недостижимой абстракцией, как и стабильные отношения — вызывал слезотечение и удушье. А вот этот, человеческий, дышащий ему в шею… хотя сейчас по каким-то иным причинам и от него становилось трудно дышать.       Он боялся пошевелиться. Боялся спугнуть это хрупкое, необъяснимое перемирие между одиночеством и чьим-то присутствием. Любое движение могло разрушить чары, вернуть неловкость, которая витала в воздухе вчера, до того, как их свалила с ног усталость и алкоголь.       Поэтому, Джей просто сидел, слушал его ровное дыхание и чувствовал, как сквозь алкогольную вуаль пробивается странное, забытое чувство покоя. Оно было таким хрупким, что даже головная боль казалась ему платой за эту тишину.       Минуты растягивались, сливаясь в тишине, мучало лишь одно — потребность отключить будильник — этот назойливый сигнал из другого, грубого мира, в конце концов она пересилила страх. Он набрался смелости, и свободной рукой, осторожно, потянулся к телефону. Но и это еле ощутимое движение разбудило Чонвона.       Тот заморгал, глаза сфокусировались, и по лицу разлилась густая краска смущения. Он спешно отпрянул, словно обжегшись.       — Прости, я, кажется, так и уснул… — пробормотал он, отводя взгляд.       — Ничего страшного, — голос Джея прозвучал хрипло от сна. Он потянулся, с наслаждением разминая затекшие мышцы. — Все в порядке?       «Не в порядке» — висело в воздухе между ними. Было слегка неловко, но не тягостно. Словно они оба наступили на невидимую границу и теперь не знали, как себя вести. Чонвон поднялся, поправил мятый свитер, его движения были скованными и угловатыми.       — Мне пора, — сказал он, глядя в пол. — К Хисыну. Джей кивнул, поднимаясь с ним.       — Ты уверен, что хочешь идти один? Я могу составить компанию. Хотя бы моральную.       Чонвон слабо улыбнулся. Улыбка получилась кривой, вымученной, но искренней.       — Спасибо. Но нет. Это… мне нужно сделать самому. Я потом… я дам знать, как все прошло. Обещаю. Ты уже очень много сделал для меня…спасибо тебе.       Обещание повисло в воздухе комнаты, хрупкое, как пар от только что заваренного кофе. Джей проводил его до двери, и еще несколько секунд стоял, прислушиваясь к затихающим шагам на лестнице.

***

      День тянулся мучительно долго. В кофейне кипела жизнь, звенели бокалы, шипела кофемашина, пахло молоком и свежей выпечкой, но Джей чувствовал себя как в аквариуме — отдельно от всего этого шума и веселья. Он механически выполнял заказы, улыбался клиентам, мыл посуду.       Но взгляд. Он то и дело непроизвольно цеплялся за дверь — не появится ли там высокая фигура с медными волосами, пропавший незнакомец. Или не войдет ли, пошатываясь, Хисын, чтобы снова исповедаться ему в пьяном угаре о призраках, что преследуют его за порогом? А может зайдёт Чонвон и расскажет как прошло?       Однако сегодня было тихо. Слишком тихо. Но не в голове.       Даже делая капучино для очередной парочки студентов, он левой рукой нащупывал в кармане фартука холодный корпус телефона. Проверял экран. Снова и снова. «Не написал ли Чонвон?»       Он же сказал, что тот всегда может ему позвонить. Что бы там в итоге ни вышло у них с братом.       К вечеру внутри начало щемить по-настоящему. Тревога, тупая и навязчивая, сверлила его изнутри. Это было странно. Обычно он умел отключаться, сохранять тот самый профессиональный и человеческий барьер. Сегодня не получалось.       «Может, не посчитал нужным?» — подсказывал рациональный внутренний голос. «Всё хорошо, они сейчас тихо-мирно пьют чай на кухне, выясняют отношения, и Чонвону просто не до тебя».       Ну да, конечно, Джей. Мутный парень с разбитой психикой вроде Хисына и его брошенный на произвол судьбы младший брат, вечно тоскующий по теплу, — как никогда лучше вписывались в идиллическую картину семейного примирения за чашкой чая.       Он с силой потер переносицу, пытаясь отогнать навязчивые мысли. Плохо. Очень плохо, когда начинаешь примерять на себя роль спасателя. Он уже однажды попытался спасти человека. И у него не получилось.       Воспоминание о Соре, острое, как осколок стекла, на секунду пронзило его, заставив сглотнуть ком в горле.       «Не у всех же в жизни как у тебя. Успокойся».       Он попытался вовлечься в диалог с клиентом — мужчина в дорогом костюме уже десять минут разглядывал витрину с круассанами, не в силах определиться с начинкой.       — Может, миндальный? Или с шоколадом? — Джей слышал собственную речь со стороны, словно через вату.       Внутри что-то сжималось в тугой, болезненный комок. И когда он уже собрался, черт с ним, с клиентом и выручкой, отвернуться и написать хоть короткое «Как ты?», в кармане резко и настойчиво завибрировал телефон.       Сердце Джея пропустило удар, а затем заколотилось с бешеной скоростью. Он бросил растерянного клиента с его вечной дилеммой, круассанами и всем остальным, и почти побежал в подсобку, срывая с шеи полотенце.       На экране горело имя: «Чонвон».       

***

      На другом конце провода была только тишина. Глухая, давящая.       — Ало? Чонвон? Ты слышишь меня?       — Алоо?       Тишину разрезал хриплый, пьяный и до боли грустный голос.       — Он… он меня никуда… Джей. Сказал… чтобы я не нужный…       Джей прислонился лбом к холодной стене подсобки, замирая. Он слышал, как на том конце сбивается дыхание и сам в себе путается язык.       — И знаешь, что я? — Чонвон говорил медленно, растягивая слова. — Я понял, что «нужность» — это такая… штука. Её можно включать и выключать. Как свет. — в телефоне зашурало. Всё от того, что Чонвон махал руками в воздухе, что бы показать наглядную механику выключателя — Вот у тебя в кофейне горит свет, он нужен, чтобы люди видели свой кофе. А потом ты закрываешься — щелк! — И он не нужен. Вот и я. Щелк.       — Чонвон, что ты такое говоришь? Ты не лампочка, — тихо, но твердо сказал Джей, пытаясь вернуть его к реальности.       — А есть разница? — голос Чонвона стал громче, тоньше. — Для матери я перестал быть нужен, когда появился тот… тот человек. Вот ему я явно был нужен. Но он был мне противен. Всё его было противным. Его запах, его голос… Его большие липкие руки, которые трогали, изучали. Он заполнил всё. А я, не мог сопротивляться. Не было сил. Да и сейчас…. — его голос дрожал. Джей сглотнул. Он представил маленького Чонвона, испуганного мальчика в квартире, пахнущей перегаром и чужим потом и чувством, что тебе никто не поможет. «Господи» пронеслось у него в голове. — Я стал мебелью, Джей. Неудобной мебелью, о которую все спотыкаются. А знаешь, что делают с ненужной мебелью? Её выкидывают на помойку. Или ломают.       Чонвон шмыгнул носом, утерев его рукавом пальто. Телефон зашипел и Джей вжал его сильнее в ухо. Вдавливая до красна.       — Но Хисын…       — Ах, Хисын… — имя брата Чонвон произнес с обожанием и болью одновременно. — Он был моим светом. Он ворвался в эту тьму, схватил меня на руки… и мы бежали. Я могу поклясться, что помню, как ветер свистел в ушах. Я думал, мы бежим к другому солнцу. И сначала так и было. Мы были вместе. А потом… — его голос надломился, — оказалось, он просто перетащил меня в другую комнату, где тоже нет света. Где я снова стал неудобным. Где он… он сегодня просто щелкнул выключателем.       — Может, он не это имел ввиду или это можно… — попытался возразить Джей, но его перебили.       — А что тогда?! — крикнул Чонвон. — Что это, как не «выкл»?! Я стучал, я умолял… а он смотрел на меня пустыми глазами. Как на пустое место. — повисла тишина. Лишь ветер щекотал динамики. А Джей всё думал, что же ответить. Как успокоить. — И я подумал… а что там, за гранью? Там тоже пустота? Или там тишина? Может, там наконец-то перестанешь чувствовать, что ты — ошибка, которая всем мешает?       Эти слова Чонвона получились четкими и ясными, у Джея похолодело внутри. Это был не просто пьяный бред. Это звучало как нечто другое. Как размышления о конце. Как прощание.       Тут словами не поможешь, нужно было действовать.       — Не говори так. Ты не ошибка, —сказал Джей, и его собственный голос дрогнул. Он попытался услышать окружение, но на фоне лишь ровный гул машин. Слишком ровный. Слишком монотонный.       — А кто я? — Чонвон засмеялся. Неожиданно ярко и раскатисто. И этот смех был страшнее любых слез. — Я призрак. Я хожу, я дышу, я даже кофе пью в твоей кофейне. Но меня.пф.нет. Меня никто не видит по-настоящему. И знаешь, что самое смешное? Я сейчас подумал… Может, если бы кто-нибудь меня ударил…       — Чонвон, о чем ты…       — …Может, хоть так я почувствовал бы, что я есть? — продолжил он, не слушая. — Что до меня вообще кто-то дотронулся? Не как до призрака, а как до чего-то живого, до чего можно прикоснуться и оставить синяк? Слушай, Джей, а ты можешь меня ударить? Ну? Хоть разок? -он снова рассмеялся.       Смех перешел в надрывный, захлебывающийся кашель. Джей слушал, и по спине у него бежали мурашки. Его мозг, параллельно с попыткой успокоить, уже анализировал фоновые шумы.       Сквозь пьяную речь пробивался ровный, низкий гул — не городской, а именно монотонное движение потока машин. Изредка — резкий, пронзительный гудок, слишком близкий. И ветер. Свист в микрофоне был пустым и сильным, каким он бывает только на большом открытом пространстве, он точно либо на трассе, либо…на высоте.       Его прошибло холодным, обжигающим потом.       «Тот же вечер. Тот же звонок. Та же дорога и тревожный голос с размышлениями о самоуничтожении. И тот же Джей…на работе».       Дежавю. Снова. Только тогда это была Сора. И тогда он не смог. Он не помог и теперь может лишь корить себя за то, что поставил работу выше. Что не догадался. Что не спас. Это не должно повториться… Просто должно…       — Чонвон, — его голос прозвучал чужим, жестким и властным, перебивая тот бред. — Ты где? Конкретно. Сейчас же отвечай.       Парень на другом конце, вещавший очередную бредовую идею — заткнулся, вздрогнул, видимо испугался этого тона.       — Я… на мосту… Мост Мапо. Но не один. Я в компании… — всхлип. И легкий звон пуговиц пальто о стеклянную бутылку — двен… двенцати летнего старого глин…глидродра… короче, виски. Мы хорошо проводим время и…       Джей больше не слушал. Он вылетел из подсобки, срывая с себя фартук.       — Кофейня закрыта! Срочно! Всем извинения! — бросил он ошеломленным гостям, не глядя ни на кого, и выбежал на улицу, вытаскивая ключи от машины.

      Он мчался по мосту, вглядываясь в освещенные фонарями пешеходные дорожки. Внутри все сжималось в ледяной комок и взрывалось.       «Неужели опять… Неужели я снова опоздаю?» Руки тряслись на руле так, что он с трудом удерживал траекторию.       И вот он увидел его.       Не фигуру — а пятно. Размытое пятно светло-серого свитера в лиловой мгле вечера, на фоне безразличного потока фар. И это пятно уже не стояло — оно переваливалось, совершая последний, нелепый и окончательный акт самоуничтожения через железные перила.       Мир для Джея не просто сузился — он лопнул, как мыльный пузырь. Не стало ни гула машин, ни свиста ветра, ни собственного яростного сердца. Осталась только эта точка. Эта щель между жизнью и пустотой.       Он рванулся вперёд. Его тело среагировало раньше сознания, превратившись в один сплошной мускул, одну цель. Он не слышал собственного крика — горло свело спазмом, выдав лишь хриплый выдох, похожий на предсмертный хрип.       Пальцы, онемевшие от страха и скорости, впились в шершавую ткань свитера. Он не ухватил — он вонзился в неё, как якорь, который должен был удержать целый мир от падения в небытие. И рванул на себя. Не своим весом — всей силой отчаяния, на которую был способен.       Их падение на асфальт не было грациозным. Это было грубое, жестокое столкновение двух тел с землёй, которая, казалось, вскрикнула от удара. И в этот же миг мир, затаивший дыхание, взорвался. Сначала — оглушительный, хрустальный звон.       Бутылка с виски, выскользнувшая из ослабевшей руки Чонвона, разбилась вдребезги, и брызги тёмной, пахучей жидкости, смешанные с осколками, брызнули во все стороны.       И тут же, сквозь этот звон, прорвался пронзительный, досадный вопль Чонвона. Не крик — а звук, в котором сплелись ярость, отчаяние и страшная обида за то, что его лишили последнего выбора. Это был стон разбивающегося сердца, вырвавшийся наружу.       Чонвон оттолкнул от себя, обхватившего его Джея с силой, которой от него нельзя было ожидать.       — Отстань!       Джей отклонился назад, на вытянутую руку, и острая боль пронзила ладонь. Он почувствовал, как что-то впивается в мясо. Но он не подал виду, тут же поднялся вслед за Чонвоном и схватил его за запястье свободной рукой.       — Зачем?! — кричал Чонвон, его лицо было искажено горем и яростью, слезы текли ручьем. — Зачем ты меня спас? Я никому не нужен! Никому!       Его взгляд, полный ненависти ко всему миру, на секунду остановился на Джее — и тут же, будто наткнувшись на невидимую стену, упал на его окровавленную руку. Словно кто-то выключил звук. Его крик замер в горле, а ярость на лице сменилась ошеломленным недоумением.       Он замер. Движение, ярость, слова — всё разом исчезло, оставив лишь пустоту, в которой плавало одно-единственное осознание: Кровь. Осколок. Это он. Это из-за него поранился. Человек, который вообще не должен здесь быть и участвовать в этом       Его дыхание прервалось. Взгляд, ещё секунду назад безумный, застыл на окровавленной ладони, затуманенный пьяным ужасом.       Мир сузился до этой раны. Медленно, почти не дыша, он потянулся к руке Джея. Его пальцы, дрожащие, но нежные, осторожно обхватили запястье, не касаясь самой раны, будто прикасаясь к чему-то хрупкому и священному.       — Прости… — прошептал он, и его голос снова стал мягким и потерянным. Он, затаив дыхание, вынул осколок и швырнул его в сторону.       — Не обращай внимания, — тут же сказал Джей, стиснув зубы от боли, но его тон был мягким. — Это всё пустяки. Эй, эй, посмотри на меня. Видишь? Я здесь, — его голос прозвучал хрипло и очень устало, но так же уверенно. — Я знаю, что сейчас всё кажется чёрным… и эти слова для тебя возможно, просто звук. Но послушай… Твоя боль — она настоящая. И тот парень, который сейчас кричит, что он никому не нужен — он тоже настоящий. И он заслуживает того, чтобы…       Чонвон не слушал. Он смотрел на Джея большими, мокрыми от слез глазами, полными какого-то пьяного, безрассудного откровения. Затем он медленно подошел ещё ближе, так, что расстояние сократилось до критического, взял Джея за щеки своими ледяными ладонями и потянул к себе.       Прильнул прохладными губами к таким же губам Джея. Они были мягкими, безвольными, и просто прикасались к губам парня, стоящего так близко, ища в них опору, подтверждение того, что он жив. Джей замер, не в силах пошевелиться, отвечая на поцелуй чисто машинально, еле шевеля губами от шока. Это был не поцелуй страсти. Это было что-то хрупкое, горькое от слез и виски, отчаянная мольба о спасении       Его губы оторвались, оставив на своих лишь горький привкус соли и виски. И с этим вкусом пришла новая, тихая волна слёз. Ноги Чонвона подкосились, не от слабости, а от полного опустошения, и он медленно сполз по Джею вниз, пока не оказался сидящим на холодном асфальте, спиной к колесу машины. Джей, не говоря ни слова, лишь тяжело вздохнул и опустился рядом, приняв его вес, ощущая, как дрожащее тело прилипает к нему в поисках хоть какого-то тепла.       Чонвон, как и тем вечером, обхватил Джея руками, прижался к его груди, забравшись на него, словно цепляясь за единственную скалу в бушующем море.       — Мне нравится держать тебя, — прошептал он ему в ухо, его голос был отрешённым и прерывистым. Он плакал и не мог остановиться. — Давай… давай представим, что сегодняшнего дня никогда не существовало. Хорошо?       Джей не ответил. Слова застряли где-то в горле, превратившись в комок. Вместо них его рука, та, что не пульсировала от боли, медленно поднялась и легла на взъерошенные волосы Чонвона. Он не гладил, а скорее проводил ладонью от затылка вниз, к шее, сметая с пути выбившиеся пряди, ощущая под пальцами мелкую дрожь, все еще бегущую по телу парня. Движение было тяжелым, почти автоматическим, ритуалом успокоения для них обоих.       Они так и застыли — сцепившись в немую скульптуру отчаяния и усталости посреди моста. Джей, прислонившись к колесу, и Чонвон, распластанный на нем, как раненый птенец, нашедший укрытие под крылом, которого у него не было. Чонвон сидел у него на коленях, безвольный и тяжелый, его рыдания постепенно стихли, сменившись прерывистым, влажным дыханием. Он заснул, исчерпав всю свою боль и отчаянье, безмятежно уткнувшись носом в шею старшего.       Джей сидел на холодном асфальте, одной рукой обнимая спящего парня, а другой сжимая окровавленную ладонь. Призрачный отзвук поцелуя всё ещё горел на его губах чем-то странным и острым: горькой солью чужих слёз и отчаянной, беззвучной мольбой, в которой он не смог отказать.       Он понял. Это начало чего-то нового. И он теперь участвует в этой истории. Однако, это была не тяжесть камня, который тащат по принуждению. Это был его выбор, сделанный, как только он перешагнул порог кофейни пару минут назад. Это был вес доверия, которое ему вручили на краю пропасти. И этот груз заставил умолкнуть привычный внутренний шум, наступившую тишину он боялся потревожить даже дыханием.       И сейчас, под аккомпанемент его ровного дыхания, Джей позволил себе наконец признать то, от чего бежал всё это время. Тот факт, что с самого утра в его жизни что-то безвозвратно изменилось. Этот день он не забудет. Никогда.       Он сделал правильный выбор. Он смог. И теперь в его мире было на одну хрупкую, дышащую реальность больше.