Убить Сону

      Дверь закрылась, оставив Сону в одиночестве. Физическая слабость накатывала привычной, тягучей волной — ломота в костях, туман в голове, каждое движение давалось с усилием. Так было после каждой смерти. Единственным утешением было то, что на этот раз его ждали не только холодные стены, а чье-то теплое, пусть и полное вины, объятие. С моральной точки зрения, все уже не казалось таким абсолютно безнадежным.       Но передышка была короткой. Приказ Ники висел в воздухе, не терпящим возражений. Сону заставил себя подняться с кровати, его ноги были ватными. Он вышел в коридор.       Дорога до кабинета была ему слишком хорошо знакома. Свет от приглушенных светильников падал на стерильно белые стены, отражаясь в глянцевом, темном полу. Его собственные шаги глухо отдавались в тишине, словно он шел на эшафот. Каждая дверь, мимо которой он проходил, была заперта. Каждый поворот вел только сюда.       Он вошел. Без стука. Кабинет Ники был таким же, каким он помнил и видел его в кошмарах: массивный стол, заваленный чертежами и отчетами, стеллажи с пробирками, где что-то тихо пузырилось, и огромное, затемненное окно, за которым копошился невидимый мир.       Ники стоял у окна, спиной к нему. Но стоило двери закрыться, как он медленно повернулся.       Их взгляды встретились. Глаза Ники были безумными. Не в гневе, а в том самом, леденящем душу состоянии одержимости, когда зрачки казались бездонными, а взгляд — физически осязаемым. Он пожирал Сону, сканировал каждую деталь, каждый след пережитого ужаса. И Сону не мог сдержать мелкой дрожи, пробежавшей по его спине. Воспоминания о боли, о всех тех экспериментах, о том, как его тело разбирали на части, чтобы посмотреть, как оно соберется обратно, накатили с такой силой, что у него перехватило дыхание.       — Ну? — тихо начал Ники, и чуть опустил голову, его бархатный голос был слаще яда. — Хочешь сказать что-то первым, солнышко?       В животе что-то стянулось и заныло от спазма. Повисла напряженная тишина. Сону сглотнул ком в горле, в попытке заставить себя говорить. Голос его дрожал и срывался, выдавая весь его страх. На прелюдии не было ни времени, ни желания. Обмен любезностями между этими двумя казался непозволительной роскошью.       Поэтому Сону упал на колени. С громким стуком. И сразу перешёл к сути.       — Отпусти меня, Ники. Пожалуйста. Умоляю тебя. Я… я буду делать все, что ты захочешь. Но отпусти. Дай мне еще один шанс… поверь мне. Я больше не сбегу.       Ники, впиваясь в него глазами, медленно выдохнул и как хищник, начал приближаться. Его шаги были бесшумными. Он подошел вплотную, и его длинные, холодные пальцы мягко легли на мокрую от слез щеку Сону.       — Ну как я могу тебя отпустить? — он прошептал это с трепетом, и в его глазах плясали искренние, искаженные любовью огоньки. — Ты — мое величайшее творение. Мое совершенство. Ты — смысл всей моей жизни, Сону. Я дышу тобой.       Это была правда. Самая ужасная правда, какую Сону когда-либо слышал и осознавал. Он заставил свои мышцы расслабиться, наклонился в это прикосновение, прикрыл глаза, изображая покорность и сладость. Он потерся щекой о его ладонь, как котенок, проглатывая тошноту, что накатывала от всего этого действа.       И в этот миг, когда его защита была максимально тонка, ладонь Ники со всей силы обрушилась на его лицо.       Звонкий хлопок оглушил Сону. Он отшатнулся, мир поплыл перед глазами от боли и шока. Кожа горела. По щеке распластался красный отпечаток ладони. Очередное клеймо.       — Не смей так дешево меня обманывать! — голос Ники прорезал воздух, резкий и обжигающий, как удар хлыста. Вся нежность испарилась, сменившись холодной, методичной яростью. — Ты думаешь, я забыл? Ты думаешь, я простил? Твой побег… Ты убежал от меня, Сону. Ты, мое единственное творение, предпочел мне грязь и хаос того мира!       Он схватил Сону за волосы и оттянул назад, заставляя того смотреть на себя. Тот сморщил нос от боли.       — Я подобрал тебя, когда от тебя отказался весь мир! — его пальцы впились дернули в сторону так, что сону упал на четвереньки. — Ты был никем. Ничтожеством, выброшенным на помойку, как бракованная игрушка. Я дал тебе все! Я дал тебе бессмертие! Я сделал тебя совершенством! А ты… ты отблагодарил меня тем, что обвел меня вокруг пальца и просто предал!       Его безумные глаза сверлили Сону, в них горела не просто злость, а рана преданного бога, жаждавшего поклонения.       — И после этого ты просишь у меня доверия? — он наклонился ближе и прошептал на ухо — Кем бы ты был без меня? Что ты заслужил в этом мире?       Голова гудела, а слова, вылетевшие из уст Ники с ледяным презрением, сработали как старая воспалённоя заноза в памяти.       Сону не просто вспомнил — его захлестнуло. Воздух вырвался из легких, комната поплыла, и он ослабленно рухнул в прошлое, как в открывшийся люк. ……………………       Паркет в гостиной был отполирован до зеркального блеска, и когда маленькие ножки в сандаликах бежали по нему, казалось, будто весь мир уплывает куда-то назад. Малыш, размахивая ручками и сияя беззубой улыбкой, спешил к своему главному убежищу.       Подъем на второй этаж был целым приключением. Он старательно переставлял ножки, вцепляясь пальцами в узорчатую резьбу балюстрады.       И вот оно — укрытие. Старинный шкаф из темного, покрытого лаком дерева, украшенный замысловатыми узорами.       Он был не просто мебелью, а порталом в другой мир. Внутри пахло кашемиром, дорогой кожей и едва уловимым ароматом отца — сандалом и сигарным дымом. Это был его укромный уголок, его крепость. Ни мама, ни няня, сканируя комнаты в поисках негодника, ни разу не догадались заглянуть именно сюда.       Он забирался внутрь, подгибал под себя ноги, закутывался в шелковую подкладку чьего-то пальто и, прильнув глазом к щели, наблюдал, убирая за ушко темные волосы, подстриженные под горшок. Челка всегда лезла в глаза, когда отрастала, закрывая обзор янтарным бусинкам.       Бархатные шторы цвета слоновой кости с золотой вышивкой, кожаные кресла, в мягкости которых тонул взгляд, и потрескивающий в сезон камин — каждый сантиметр их особняка, выполненного в стиле рококо, дышал роскошью и историей. Семья Ким была одной из тех, чье состояние исчислялось не счетами, а наследием. Но это не мешало им всем — даже вечно занятому папе — с азартом включаться в прятки.              И всегда искали его. А Сону был мастером невидимости.       Он делал так, и когда родители собирались обсуждать «взрослые темы». Голоса у камина становились тише, строже. Слово «финансы» соседствовало с «конкуренцией», «акции» — с «давлением». Сону, притаившись, впитывал все, как губка.       — Маленький ты у меня еще, солнечный зайчик, — говорил отец, легким движением поправляя узел галстука, превращая его в идеальный. Он наклонялся, и его взгляд, прямой и честный, говорил сам за себя: мое слово — закон. Сону надувал губки, изображая обиду, но отец лишь мягко брал его под мышки, поднимая до уровня своих глаз. — Вот подрастешь вот до сюда, я всему тебя научу. Обещаю.       Сону верил. Но пока что тайком возвращался в шкаф, пытаясь разгадать слова взрослых. «Шишки», «крысы», «змеи», которые так не нравились папе. Как они могли быть связаны с бизнесом? Мальчик рисовал в воображении картины, где гигантские белки роняют шишки на биржу, а змеи злобно хихикают, рассказывая друг другу всякие гадости.       Лишь к одиннадцати годам он начал понимать: речь не о животных. А в двенадцать отец, наконец, сказал: «Пора». Этикет и манеры были усвоены, настало время введения в дела империи.       Он так ничего и не узнал.       В тот день Сону, как обычно, устроился в своем шкафу. Теперь это была его личная территория: с мягкой подстилкой, парой любимых книг и сегодняшним сокровищем — набором фигурок динозавров. Он расставлял их на полке, тихо ворча, подражая рыку тираннозавра.       Грохот распахнутой с силой двери заставил его вздрогнуть. Сону замер. Топот тяжелых ботинок, чужие, резкие голоса. Среди них — испуганный возглас матери и низкий, властный бас отца.       Мальчик потянулся к дверце, чтобы выйти — может, это новые гости? Но ледяная рука инстинкта сдавила горло. Он остался на месте, вслушиваясь в каждый шорох, не шевелясь, не выдавая своё присутствие       — Ким Джун Хо, не дури! — чужой, хриплый голос, полный презрения, прорезал уютную атмосферу залы. — Просто дай мне цифры, мать твою!       Сердце Сону заколотилось, ударяя по ребрам. Он прижался глазом к щели.       Четверо. В черных костюмах и зловещих масках, скрывающих лица. В руках — короткие, уродливые автоматы. Его родители сидели на стульях, спиной к нему. Руки их были скручены сзади. По мелкой дрожи в плечах матери, Сону понял — она плачет. Отец сидел неподвижно, его поза была напряжена, как у тигра перед прыжком, а взгляд, полный холодной ненависти, был прикован к главарю.       — Оставь нас в покое, Се Он! — дрожание маминого голоса вызывало в маленьком мальчике тряску. — Я знаю, что это ты!       — Госпожа Ким Мин Со… — отчеканил один из незнакомцев, грубо схватив его мать за подбородок, заставляя поднять голову. Его голос стал сладким и ядовитым. — Ты то перестань. Будь послушной девочкой. Мы же хорошо развлекались в прошлом.       Воздух в гостиной, пропитанный запахом старого дерева и страха, застыл. Сону, прилипший к щели, видел, как пальцы незнакомца впиваются в нежную кожу подбородка его матери. Он видел, как ее глаза, полные слез, сузились. В них вспыхнула не просто ярость, а дикое, отчаянное бесстрашие загнанного зверя.       Она не сказала ни слова. Просто резко рванула головой и вцепилась зубами в его палец.       — А-АЙ! ТЫ СУКА! — взревел мужчина, дергая руку назад. На его белой перчатке проступило алое пятно.       Это длилось одно мгновение. Одно невыносимое, растянутое в вечность мгновение.       Раздался хлопок. Не громкий, а короткий, сухой, как щелчок по лбу. Мамина голова дернулась назад, словно от толчка. На идеально белом ковре под ее креслом распустился маленький, уродливый цветок из алой «краски» и чего-то темного, серого.       Сону не крикнул. Воздух застрял у него в горле колючим комом. Его тело онемело. Он не мог оторвать взгляд от того, как ее стройная шея больше не смогла держать голову, и та безвольно опала на спинку кресла. Как прядки ее идеально уложенных волос медленно скатывались вслед за головой. В ушах зазвенела оглушительная тишина, сквозь которую, словно сквозь толщу воды, до него донесся звук.       Сперва это был низкий стон, похожий на рык раненого медведя. Потом он перешел в надрывный, животный вопль, в котором было все — боль, ярость, отчаяние и крушение вселенной.       Это кричал его отец.       Ким Джун Хо, всегда сдержанный, всегда контролирующий себя, теперь разрывался изнутри одним-единственным, безымянным звуком утраты.       — НЕТ! СО! — его голос сорвался, превратившись в хриплый вой. Он рванулся с места, но веревки удержали его. Мускулы на шее напряглись до предела, лицо исказила гримаса нечеловеческого страдания.       Сону сидел в шкафу, не дыша. Мир сузился до щели в двери. До пятна на стене. До бездыханного тела матери и разрывающего душу крика отца. Он не плакал. Он не шевелился.       Надрывный крик отца медленно перешел в тихие, сдавленные рыдания. Он больше не рвался, его могучие плечи сгорбились, будто под невидимым грузом. Весь его дух, вся воля, казалось, вытекли вместе с последним стоном его жены.       — Ну что, босс? Остыл? — тот самый мужчина, с обмотанным окровавленной тряпкой пальцем, подошел к нему вплотную, заслоняя собой вид на тело жены. — Цифры. Сейчас.       Отец медленно поднял голову. Его лицо было мокрым от слез, но глаза… глаза были пустыми. Как два куска антрацита. В них не осталось ни страха, ни гнева. Только бездонная, холодная пустота.       — Я… ничего не скажу, — его голос был тихим и хриплым, но абсолютно ровным. В нем не дрогнул ни один мускул.       — Ошибаешься, — прорычал наемник и с размаху ударил его прикладом автомата по лицу.       Сону вздрогнул внутри шкафа, слыша глухой, костный звук. Из рассеченной брови отца хлынула кровь, заливая ему глаз. Но не издал ни звука. Он просто смотрел вперед одним видящим глазом.                     Его били. Снова и снова. Сначала кулаками, потом ногами, когда он упал вместе со стулом на пол. Вопросы сыпались градом, переходя от уговоров к угрозам, от угроз к обещаниям немыслимых мук. Но избитое тело на полу лишь судорожно вздрагивало от ударов. Ни звука. Ни мольбы. Ни цифр. Только хриплый, прерывистый выдох и хруст костей.       Сону сидел, вцепившись пальцами в подстилку. Он сглотнул комок тошноты, подступившей к горлу. Он видел, как его сильный, непобедимый папа лежит на том самом паркете, по которому он недавно бегал, и его медленно, методично превращают в окровавленное месиво.       В какой-то момент наемники остановились, тяжело дыша.       — Все. Кончай его. Бесполезное дело, просто найдем, куда они спрятали сына. Маленький Ким все нам подпишет, когда останется один— бросил один из них, разряжая обойму в дорогую мебель.       Главарь, все тот же мужчина, с презрением ткнул ногой в неподвижное тело.       — Иди к своей сучке в ад, — проворчал он и поднял пистолет.       И в этот миг Ким Джун Хо пошевелился. Он с нечеловеческим усилием приподнял голову. Его залитый кровью глаз с трудом сфокусировался. Он смотрел не на убийцу. Он смотрел прямо вперед. Прямо в ту самую, почти невидимую щель в резной дверце шкафа.       Он видел его. Он знал.       Его распухшие, избитые губы шевельнулись, выдавив последний, едва слышный шепот, который, казалось, был слышен сквозь стеклянный звон в ушах Сону:       — Прости меня… солнечный зайчик.       И в его взгляде, полном невыносимой боли и прощания, не было ни капли упрека. Только бесконечная, разрывающая душу любовь и сокрушительное горе от того, что он оставляет своего сына одного в этом аду.       Раздался выстрел.       Тело отца дернулось и замерло.       Наемники, ворча, уже обыскивали комнату, сгребая в мешки ценности. Они не видели этого последнего взгляда. Они не слышали этого шепота. Они ушли, оставив после себя тишину, смерть и двенадцатилетнего мальчика, навсегда запертого в шкафу с одним-единственным наследием — вселенским чувством вины и последними словами отца, которые жгли его изнутри сильнее любого огня. Он просто смотрел, чувствуя, как что-то внутри него навсегда ломается и умирает, оставляя после себя только ледяную, оглушающую пустоту. Пустоту и всепоглощающее, немое чувство вины. Он был здесь. Он все видел. И он ничего не смог сделать. ……………………       Он сидел в шкафу, не шевелясь, вцепившись пальцами в подстилку. Время потеряло смысл. Оно измерялось не часами, а тем, как пятно на ковре под креслом медленно темнело и густело, как солнечный луч, пойманный хрустальной люстрой, медленно уползал по стене, окрашивая комнату сначала в багровые тона       заката, а потом и в синеву ночи.       Он не плакал. Он боялся издать любой звук. Каждый скрип паркет, каждый отдаленный гудок машины заставлял его сердце замирать и бешено колотиться вновь. Они вернулись. Они проверяют. Они знают, что я здесь.       Но вместе со страхом росло и другое, леденящее душу понимание. В тишине, пахнущей железом и пылью, не было слышно ни стона, ни хрипа, ни даже дыхания. Только гудит в ушах. Мама не позовет его. Папа не скажет, что все кончилось.       Ему нужно было сделать что-то. Но что? Кричать? Кто услышит за толстыми стенами особняка? Сидеть дальше? Он сойдет с ума.       Первый раз он пошевелился, когда за окном уже вовсю светила луна. Ноги затекли и кололи, как иголками. Он вытянул их, затаив дыхание, боясь, что хруст костей слышно на другом конце города. Потом, спустя еще бесконечность, он медленно, миллиметр за миллиметром, приоткрыл дверцу.       Воздух в комнате был тяжелым и спертым. Он выполз наружу, его ноги подкосились, и он рухнул на холодный паркет. Отсюда, с пола, комната казалась еще страшнее. Он пополз, не в силах подняться, обходя темные пятна, которые не хотел видеть. Его цель была — мамин будуар, там точно был телефон.       Он встал на колени перед туалетным столиком, с трудом отыскав знакомый мобильник. Его пальцы дрожали так, что он несколько раз промахнулся, попадая не на те кнопки. Наконец, он набрал номер.       — Полиция… — его голос был чужим шепотом, хриплым от многочасового молчания и всхлипываний. — Приезжайте… пожалуйста… здесь… убили…       Он лишь смог сказать адрес. Затем просто бросил трубку и отполз обратно в угол, забившись между стеной и креслом, уже не в шкафу, но все так же в ловушке. И снова замер, ожидая. Теперь уже спасения.       Первые звуки сирен донеслись, кажется, уже под утро. Потом — громкие голоса, топот, луч фонарика, скользнувший по комнате. Он услышал, как кто-то крикнул: «Господи! Здесь двое!» и сдавленную ругань. Только тогда, когда в его укрытие скользнул луч фонарика, а в дверном проеме возникло испуганное лицо полицейского в форме, Сону позволил себе потерять сознание, потому что больше у него просто не осталось сил. ***       Следующие дни слились в один сплошной, давящий кошмар.       Все было черным. Ночь. Полицейская машина. Допросная комната. Черными были костюмы, платья и лимузины тоже. Запах безбожно дорогого парфюма и таких же сигар смешивался в душную, невыносимую смесь. Похороны прошли как под водой — звуки доносились приглушенно, а лица гурьбы разномастных родственников были размытыми масками притворной скорби.       И сквозь эту пелену горя до него доносились обрывки фраз, шипением вползающие в уши:       «…такая трагедия, бедный сиротка… конечно, мы возьмем его к себе…»       «…нужно думать об опеке, имуществе… такой груз для ребенка, мы поможем…»       «…дом в пригороде, разумеется, придется продать, чтобы покрыть… ну, ты понимаешь…»       Они окружали его, нависая, эти «любящие» тети и дяди, с сладкими, липкими улыбками. Они гладили его по голове, их холеные пальцы с дорогими кольцами касались его плеч. И в их глазах он читал не жалость, а холодный, алчный расчет.       Апогеем всего стала перепалка, которая вспыхнула прямо здесь, среди венков и портретов его родителей.       — Как старший, я просто обязан взять на себя заботу о мальчике и, разумеется, управление активами, — гремел голос дяди Сан Хо, всплеснувшего руками, размахивая сигарой. — У меня двое своих детей, я знаю, как с ними обращаться!       — Обращаться? — верещала тетя Ми Ён, его сестра. — Ты свое состояние в пух и прах проиграл на скачках! Ты с ним за год и развалишь всё, что построил Джун Хо! Ребенок должен быть со мной. У меня стабильность, связи!       — Связи? Чтобы распродать всё по частям своим «связям»? — вклинился другой дядя, Чан Мин, его лицо было искажено злобой. — Опеку должна получить семья! Единогласно! А управление доверить независимому совету. Моей юридической фирме, например.       — Твоей фирме, которая три раза была на грани банкротства? Ха!       Сону стоял, зажатый в уголке, и смотрел на них. Он видел, как их пальцы сжимаются в кулаки, как дрожат ноздри, как блестят глаза не от слез, а от жадности. Они спорили о нем, как о лоте, не глядя на него, не думая о том, что у него в глазах выстрелы и кровь, а в сердце — сквозная дыра. Они тыкали пальцами в портреты его родителей, перечисляя их собственность, пакеты акций и суммы на счетах. Его мама и папа для них уже были не людьми, а списком активов.       И он, двенадцатилетний мальчик, все понимал. Он повзрослел за эти несколько дней. Он понял, что «семья» — это просто слово. А «любовь» измеряется в нулях на банковском счете.       И вот, тётушка Ми Ён, оторвавшись от скандала, подошла к нему с подобострастной, вяжущей на губах, улыбкой. Попыталась обнять его, ее духи ударили в нос, уничтожая рецепторы в носу, захотелось безостановочно чихать.       — Не горюй, наш солнечный зайчик, — радостно прощебетала она слащавым тоном, совсем не тем, что когда-то принадлежал отцу. Только ему — Теперь ты будешь с нами. Мы твоя настоящая семья.       Эти слова стали последней каплей. «Солнечный зайчик». Его личное, сокровенное. Его талисман. Эти слова, которые из уст папы были согревающим светом, теперь звучали как плевок в память о нем. Они украли их.       Однако попытка завернуть свою алчность в обертку из нежности не дала результатов.       — НЕТ!       Крик вырвался из его горла сам, хриплый и дикий. Он отшатнулся от нее, как от огня.       — ОТСТАНЬТЕ ОТ МЕНЯ! ВСЕ ОТСТАНЬТЕ! ВЫ… ВЫ ВСЕ ВРЕТЕ! ВАМ НУЖНЫ ТОЛЬКО ДЕНЬГИ!       Он развернулся и побежал. Мимо шокированных лиц, мимо рамок с фотографиями самых дорогих людей, вверх по лестнице, в свою комнату.       Взрослые лишь махнули рукой « — это воспитание, ужас»       Сону захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, сердце колотилось так, что казалось, выпрыгнет из груди.       И вот тогда его захлестнуло.       Волна горя, которую он сдерживал все эти дни, обрушилась на него с невероятной силой. Он сполз по двери на пол и зарыдал. Это были не тихие слезы, а судорожные, надрывные рыдания, выворачивающие душу наизнанку. Все тело дергалось в конвульсиях, он задыхался, впиваясь пальцами в ковер. Сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, а потом цеплялся за собственную штанину, тряся ее в бессильной ярости, словно пытаясь вырвать эту боль, эту пустоту, эту несправедливость. Он понимал. Больше некому его успокоить. У него больше никого нет.       «Мама. Папа. Няня…»       Ее тоже нашли на крыльце. Они не пощадили никого. Даже Блестяшку, его пушистого кролика с шелковистой шерсткой, тельце которого он сам нашел в саду. Ничего живого. Ничего святого.       «Это всё я виноват». Мысль жгла изнутри, как раскаленный штырь. «Если бы я не прятался… Если бы я крикнул и сказал им остановиться… Если бы…»       Сону лёг на пол, уткнулся носом в мягкий ворс. Он пах розой, хлопком — мамой. От обилия соленой воды щипало глаза. Но каждый раз приходя в равновесие, он зарывался в ковёр и истерика накрывала с новой силой. Он рвал ворс руками, перенося агрессию и боль на свои волосы.       Но и слёзы постепенно закончились, вой стих, оставив после себя ледяное, ясное решение. Он не мог оставаться здесь. Не мог дышать этим воздухом, пропитанным ложью и алчностью. Не мог смотреть в эти глаза, жаждущие лишь денег его родителей.       Он поднялся с пола, его лицо было припухшим и мокрым, но в глазах читалась непривычная твердость. Он подошел к столу, вытащил из рамки фотографию — они все вместе, он, мама и папа, смеются в саду. Затем нашел свое свидетельство о рождении, банковскую карту, которую отец оформил на него «на всякий случай». Больше ему ничего от этого дома было не нужно. Ни игрушек, ни дорогих безделушек. Все это было частью той жизни, которая умерла пару десятков часов назад.       Он подошел к окну. Ночь была тихой и беззвездной. Откинув тяжелую портьеру, он распахнул створку. Холодный воздух ударил в лицо. Он перекинул ногу через подоконник, огляделся и, цепляясь за выступы и трубы, начал спускаться вниз, в темноту. В неизвестность.       Он не оглянулся ни разу.