Тьма, что живет в воспоминаниях.
1 мая 2026 г., 15:10
Мартин уходил от нее, и только Девять, пожалуй, знали, как тяжело ему далось сделать шаг от своих темных желаний, копившихся под кожей и оседавших в мозгу тяжким грузом. Нужно было переключиться на что-то, но в голову приходили только бессвязные обрывки мыслей. Почему он отвернулся от милости Сангвина двенадцать лет назад?
Выходя из коридора и пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, Мартин вспоминал, как это было.
Поклонение даэдра — по крайней мере такому, как Сангвин — может быть делом довольно увлекательным. Он помнил, как весело было на их сборищах — все культисты были похожи больше на развеселых пьянчуг, да и само поклонение скорее напоминало бесконечную пьянку, частенько перетекающую в оргию. Никогда нельзя было угадать, где ты очнешься завтра — в старом заброшенном форте, грязной придорожной таверне, золоченых графских покоях или вовсе под открытым небом в объятиях незнакомой дамы, а то и нескольких. У Сангвина почиталось за честь иметь беспорядочные и бесчисленные связи с кем бы то ни было.
Иной раз культисты подозревали, что Принц Разгула сам является в Нирн, чтобы навестить их: то в обличии веселого подвыпившего норда, то хмурого похотливого редгарда, то женственно-соблазнительного лесного эльфа. Но это были лишь подозрения, потому что в пьяном угаре лица тех, кто не был постоянным членом культа, очень быстро смазывались в одно. Вино, женщины, приключения, которые трудно было иногда даже вспомнить — вот что было основой поклонения Коту Крови. Так его называл один из друзей Мартина, молодой веселый каджит, который повадками больше походил на игривого котенка. Тот вечно твердил, что лучше напиться хорошего бренди у Сангвина на пирушке, чем нализаться скуумы в грязной подворотне где-нибудь в Бравиле.
Иногда статуя, вокруг которой культисты собирались, говорила с ними человеческим голосом и раздавала разные забавные поручения. Подменить вино в часовне на скисшее молоко или уксус, устроить переполох на ярмарке среди горожан, соблазнить стареющую монашку, напоить жадного хамоватого трактирщика так, чтобы тот нагим выбежал на площадь и зазывал всех на бесплатный ужин. В молодости это казалось таким смешным и совершенно безобидным. Очень часто одно приключение перетекало в другое: Мартин и его друзья искренне забавлялись, выполняя их. Когда же поручений у Принца для них не было, они просто весело проводили время, соблазняя красоток-культисток, напиваясь вдрызг и устраивая бесконечные оргии.
В перерывах между пьянками ему даже удавалось иногда выучить что-то полезное — несколько заклинаний, что легко легли на принесенную из гильдии базу. Даэдрические руны шли тяжелее — когда все тело содрогается от похмелья, знаниям тяжело пробиться в гудящую голову. Все же тяга к знаниям от разгула в Мартине не угасла, и иногда он мог часами читать книги, не замечая вокруг ни красавиц, ни ароматные бутыли с бренди, ни друзей, предлагавших очередную авантюру. Тогда они — порой специально — подливали в его кубок чего-нибудь крепкого, пока он погружался в чтение и не замечал, что пьет. Когда же туман в голове заставлял буквы сливаться, а даэдрические символы превращались в непонятные картинки — тут уж друзья утягивали его снова в беспросветную кутерьму пьянок, разврата и веселья. И выбраться из этой кутерьмы было задачей не одной недели.
Мартин совершенно не помнил, за какую из выходок Сангвин наградил его своей «Розой». Помнил только, как не до конца протрезвевший, сидел за бесконечным столом в розоватом тумане, среди множества людей, которые, как он понял, когда-то тоже служили Принцу. Он оказался в Садах Удовольствий, где пиршество словно вовсе никогда не заканчивалось. Вспомнил, как сам Сангвин обратился к нему, поднимая кубок в его честь и хваля за то, что он устроил такое веселое приключение. «Роза» тогда словно расцвела перед Мартином, во всем своем кроваво-красном соблазнительном великолепии. Даже сидящие рядом с ним две невероятно эффектные темные эльфийки показались лишь тусклой тенью себя, в отблеске волшебного посоха. Мартин тогда уставился на него, как на чудо.
Когда же он вновь оказался в Нирне, то поначалу и не заметил завистливых взглядов друзей. Двое, с кем он был особенно близок — каджит и аргонианин, казалось, были безмерно рады за него. Но радость эта, к сожалению, лишь прикрывала зависть. Конечно, убить его и отнять «Розу» они и не помышляли — Принц Разгула за это не только бы развеял посох вовсе, но мог бы проклясть или изгнать. Убийства внутри культа совершенно не поощрялись, хотя пьяные драки, а иной раз и поножовщина случались частенько, когда синий туман застилал им головы настолько, что порождал в сознании жестокость. Обычно, когда все трезвели, это заканчивалось бурным примирением, братанием, вновь перетекающим в очередную пирушку.
Видимо, тогда в мыслях друзей прочно поселилась мысль, что Сангвину просто нужно угодить: выполнить какое-то особое поручение, оказаться лучше Мартина. И это поручение для них нашлось.
Молодая дочка графа, еще девочка, едва достигшая возраста, когда стало возможным называть ее невестой. Сангвину показалось, что имперской девчонке знатного происхождения потерять невинность с аргонианином или каджитом — тут уж кому первому повезет — будет весьма забавно. А если еще и забеременеет — ох, вот это будет потеха! Только последствий такой забавы они недооценили. Все прошло удачно, графская дочка — обесчещена, статуя Сангвина — как-то слишком заразительно смеялась в тот день. Как это дошло до графа, и кто именно из его друзей это был, Мартин так никогда и не узнал, но когда городская стража поймала их обоих — это уже перестало иметь значение.
Значение имел только приговор — церемониться никто не стал, виновными признали обоих. И обоих же повесили на главной площади Кватча. Трупы висели на всеобщем обозрении две недели, озирая площадь выкатившимися мертвыми глазами. Дочка графа долго убивалась, закрывшись в своей комнате и только богам известно, что она и сама была на грани. Это Мартин узнал уже много позже — от священников из часовни Акатоша, которые отвели ее от того, чтобы свести с жизнью счеты. Тогда он снова ужаснулся, насколько тяжелыми могут быть последствия бесконечных забав: что даэдра не бывают безобидными, и что расплата за пир и веселье — это кровь, боль, страх и смерть.
Тогда Мартину показалось, что он протрезвел навсегда. Такую цену он заплатил за эту трезвость — Сангвин забрал в свои Сады Удовольствий еще двоих преданных служителей. Вечное веселье закончилось для него вместе с молодостью — в тот год шло его двадцать седьмое лето. Оставив посох раздора в святилище, он навсегда его покинул, чтобы сначала прийти в Храм с раскаянием в качестве послушника, а затем и вовсе посвятить свою жизнь служению Акатошу и людям.
Очень скоро, начав путь в качестве священника, Мартин испытал к себе отвращение, увидев ту разницу, которую дает удовлетворение от помощи людям и удовлетворение собственных желаний. Понял, насколько низкие и противные вещи они с друзьями на самом деле творили, считая их веселыми приключениями. Он никогда не забывал, что привело его в часовню, но с годами смог, если не простить себя, то смириться со своими грехами. Оставить их в прошлом. Так он думал.
Теперь же, когда вновь спустя годы он держал в руках темную бутыль Сиродильского бренди, запах и вкус которого, казалось, для него позабыт навсегда — Мартин опять ощутил дикую ненависть. Такого не было даже когда он сбежал из культа, поняв, что заигрался с запретным. Во время поклонения Сангвину, спутниками его жизни были только веселье, беспутство и разврат. Но эта жгучая ненависть появилась только теперь. Когда он прикоснулся разумом к тому, что написано в «Мистериуме Заркса».
Когда он получил от Героини Кватча давно знакомую «Розу» — почувствовал снова боль и сожаление о беспутствах юности. Но кажется, вместе с влиянием книги в мысли ему пришло в тот момент не только это. Будто он снова захотел окунуться в те темные, но манящие молитвы, взывающие к разврату и пьянству, которые они с друзьями возносили в молодости. В тот момент ему удалось справиться с собой, не поддаться на ложные уговоры памяти вспомнить о веселье и забавах.
И что теперь? Вот он стоит, с бутылью в руках, и чувствует, что устал торговаться с совестью и готов поддаться темному зову. Если уж сдержался и ушел от нее — то может позволить себе хотя бы напиться!
Эта мысль вызвала в нем злой шквал эмоций: так кружка отправилась в камин, а следом за ней — почти бесконтрольно полетело и заклинание разрушения. Он едва остановил готовый сорваться с пальцев заряд «Огненной бури», которая словно бушевала внутри него самого, и в последнее мгновенье пустил обычную «Огненную стрелу». Но это была не победа над собой — он едва сдержался от того, чтобы просто все здесь не разрушить. Желание выпить превратилось в необходимость.
Улетевшая «стрела» слегка его отрезвила — если это можно сказать о человеке, который собирается прямо сейчас напиться вусмерть. Уже сидя за своим привычным столом, Мартин одним глотком осушил полный стакан бренди, не давая себе задуматься ни о вкусе напитка, ни о его крепости. С непривычки горло обожгло, а все тело передернуло. Понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя. Он сидел, ни о чем не думая, больше ничего не вспоминая.
В этот миг в пустом и полутемном каминном зале раздался скрип.
Этот звук потревожил Мартина, с тоской наблюдавшего мутноватое дно бокала. Ему вдруг пришла в голову занятная мысль о том, откуда старик Джоффри может быть таким всеведущим относительно происходящего в храме.
Она ведь сказала ему, как именно заметила его присутствие около купальни. И упомянула, что Джоффри не обрадуется их совместным похождениям. Зачем вообще ей было пользоваться таким заклинанием в защищенной обители Клинков? Почему это раньше не пришло ему в голову?
Он налил еще бренди в стакан, не поднимая головы в сторону звука, который услышал. Сделал неторопливый глубокий глоток, который уже не обжег горло так, как первый. Почувствовал еще раз эту давно забытую горечь крепкого алкоголя, наполняющую теплом его и без того до сих пор горящее тело.
Мартин медленно посмотрел на стакан в своей руке. Не поднимая взгляда от остатков сиродильского бренди, он опустил руку под столешницу, одновременно накладывая ею «Обнаружение жизни». Прямо рядом с дверью в западное крыло проявилась розоватая аура. Легко было догадаться, кто может скрываться за ней.
Гнев в одно мгновение вспыхнул внутри, но неимоверным усилием воли Мартин сдержал его. Второй раз за ночь он с трудом перешагнул сквозь тьму внутри себя. Теперь стало понятно, откуда Грандмастеру известны некоторые вещи, которые его не касаются. Он размышлял несколько секунд, как ему поквитаться со стариком.
Что ж, видимо пора становиться экспертом в «Иллюзии», думалось Мартину, когда он медленно поднялся из-за стола и, стараясь не выдать своего знания о чужом присутствии, направился в сторону ауры, делая вид, что собирается зайти в ведущее к императорской спальне западное крыло. За сегодняшнюю ночь он уже достаточно попользовался этой школой магии, но видимо, придется попрактиковаться еще — в голову ему пришла неплохая идея.
Проходя мимо розоватого свечения, слишком явно сдерживавшего дыхание, Мартин вдруг резко прикоснулся к трепещущей ауре, и она завалилась на пол с глухим стуком. Но злость еще не до конца отпустила его — упавшего пожилого Грандмастера сейчас было совсем не жаль. Пара синяков, быть может, не отучат того от привычки к слежке, но возможно, в следующий раз заставят задуматься над ее объектом. «Иллюзия» и правда не была сильной стороной будущего императора — через несколько секунд старик придет в себя, все еще оставаясь невидимым. Мартину было известно, что Грандмастер магией не владел вовсе, несмотря на то, что был бретонцем. А значит, тот использовал свитки, длительность которых наверняка была большей, чем сила его заклинания паралича. Нужно было решить за эти мгновения, что он хочет от узнать от Грандмастера. Справедливо будет требовать ответа от того, кто сам эти ответы узнает таким вот низким способом. Хотя Мартин и понимал, что Грандмастер по сути один из старейших агентов Клинков, а значит — в свое время шпионаж и использование подобных методов ему не были чужды. Сейчас он ругал больше себя, потому что за собственной копившейся злостью перестал замечать что-либо вокруг. Ведь раньше внимательность к окружающему миру была в нем намного сильнее. «Мистериум» влиял слишком на многие аспекты его жизни в последнее время.
— Джоффри, — не спросил, а обратился Мартин, — чем я заслужил такое пристальное твое внимание?
Аура зашевелилась, садясь на полу, значит «Паралич» и правда удался довольно слабо. Охрипший от заклинания старческий голос ответил:
— Милорд, прошу простить, все лишь для вашего блага и безопасности, — не стал отпираться Грандмастер.
Мартин давно заметил, что когда Джоффри пытался повлиять на него — переходил на такую форму обращения. В обычном диалоге он всегда называл его просто «Мартин». Вероятно, сейчас старик понял, насколько сильно пошатнулась вера в Клинков у будущего императора, потому и решил начать немного заискивать перед ним.
— И все же? — Мартин присел и слегка понизил голос, потому что их разговор отдавался эхом от стен, а Грандмастер оставался невидимым, так что казалось, будто он разговаривает сам с собой, — Неужели тебе мало приставить ко мне караул? Мало того, что я заперт здесь? Не кажется ли тебе, что на меня и без вашей слежки достаточно давят эти стены?
— Мартин, — похоже Грандмастер решил, что заискивание не лучший вариант в данный момент, — пойми, на кону стоит слишком много, я просто хочу быть уверен, что мы не разрушим все это какими-то опрометчивыми поступками!
Ого, да Джоффри наконец решил, что честность — лучшая политика? Что ж, Мартин тоже будет честен со стариком. Он тяжело выдохнул. Грандмастер наконец материализовался перед ним и выглядел осунувшимся и уставшим.
— Опрометчивыми или нет, думаю ты видел достаточно, чтобы понять, что я не склонен ставить судьбу Тамриэля ниже, чем собственные желания, — обреченно и уже без клокочущей злости сказал он.
— И я это ценю! Я вижу, как тебе тяжело — все что на тебя свалилось в последние несколько месяцев после смерти твоего отца не каждому под силу выдержать. Но я знаю, каким стойким был Уриэль, и я уверен, что ты на него очень похож. Не многим известно, как тяжело ему давалась жизнь с Каулой. Однако даже самые приближенные советники и придворные совершенно об этом не догадывались.
— Я понимаю, о чем ты говоришь, — тяжело вздохнул Мартин, — Но я еще не император, а уже оказался лишен свободы. И я не только о выборе или о женщинах. В этом Храме всюду на меня направлены лица Клинков, которых я не могу подвести. Как и весь народ Тамриэля. Эта ответственность давит, но я не ждал, что ты, Джоффри, так подло будешь наблюдать за мной. Разве не достаточно того, что вся моя жизнь, перевернувшись с ног на голову, и без того оказалась под вашим контролем?
— Я всего лишь хотел убедиться, что не ошибаюсь в тебе, — устало откликнулся старый Клинок, — Прости, но я давно заметил, как тяжело дается тебе расшифровка «Мистериума».
— Но вместо того, чтобы облегчить эту тяжесть и предложить помощь ты решил, что мне нужна слежка?
Джоффри опустил взгляд, будто считал обвинения обоснованными, но Мартину показалось, что старик никогда не откажется от своих методов. Просто будет использовать их осторожнее. Такая жизнь его ждет, если ему все же суждено стать императором?
Мартин тяжело вздохнул и встал, собираясь уйти. Желание напиться пропало, да и без того в голове уже наступил туман — это раньше он мог позволить себе выпить целую бутыль и при том сносно держаться на ногах. На удивление, алкоголь чуть очистил сейчас его мысли от ненависти. Если бы можно было перестать читать «Мистериум»… Но он не откажется от ответственности, не сбежит от своей судьбы. В каком-то смысле — спасение Империи Мартин считал для себя единственным возможным искуплением за свою глупую молодость. И если жизнь его после этого превратится в череду политических интриг, он лишь постарается сделать все возможное, чтобы стать достойным и мудрым правителем.
Уже почти у двери в коридор Мартин обернулся на Грандмастера. Тот наконец поднялся на ноги, устало облокотившись на одну из колонн. Катаны Клинков под потолком смотрели на него своими наточенными лезвиями, бликовавшими в свете каминного пламени. Холодная сталь, встречавшаяся с ярким огнем, будто отражала противостояние старика и Мартина.
— Убери хотя бы караул, это ни к чему. В этом Храме мне ничего не угрожает, а если ты боишься, что я собираюсь сбежать — этого не будет, — обреченным голосом устало произнес Мартин.
— Хорошо. Я доверяю тебе, — голос Джоффри вовсе не говорил о том, что Клинок искреннен сейчас, но в нем слышалась уступка. Это уже звучало обнадеживающе, — Я отзову караул у твоих покоев, но днем ты все равно должен быть под наблюдением. Пойми, я не преуменьшаю опасность книги, потому хочу, чтобы с тобой рядом находились верные люди, хотя бы для того, чтобы если влияние «Мистериума» выйдет из-под контроля — мне могли вовремя об этом доложить.
— Ты должен понимать, что их наблюдение мне ничем особенно не поможет — с влиянием этого артефакта в Храме Повелителя Облаков под силу справиться только мне. Клинки даже не смогут разобрать, если в какой-то момент что-то пойдет не так, — Мартин не хотел уступать. Воочию столкнувшись с методами Грандмастера, ему захотелось хоть так с ним поквитаться, просто слегка задеть. Мелочность этой просьбы была абсолютно очевидна, но старик, по его мнению, слишком уж настойчиво вмешивался в жизнь окружающих.
Джоффри устало вздохнул и в его мутноватых глазах отразилось, наконец, понимание. В эту минуту он действительно напоминал древнего старика, не способного больше держаться под натиском обстоятельств.
— Ты прав, но все же я бы предпочел, чтобы ты оставался под наблюдением Клинков во время работы с книгой, — оставил за собой последнее слово Грандмастер.
Мартин выдохнул, сдерживая раздражение, но ничего не ответив толкнул дверь в коридор, с ощущением, что эта маленькая победа — лишь обреченная его прихоть. Ему все равно никак не избавиться от оков, которые на самом деле его держат здесь. Это был не просто долг перед Империей или самонадеянная вера в то, что он единственный, кто может все исправить. Ответственность, лежащую на нем тяжким грузом, сложно было переоценить. И хотя он знал, что это не закончится теперь до его смерти — ему отчаянно хотелось хотя бы сделать вид, что он все еще остается обычным человеком.
И даже сегодняшний порыв напиться — не более, чем простое человеческое желание. Мартин вдруг осознал, что связано оно не с влиянием книги, не с упущенной возможностью переспать с девушкой из своих снов, и даже не с памятью о бурной молодости. Он просто начал забывать — каково это, быть просто собой внутри самого себя. Слишком давили эти стены.
В голову Мартину пришло еще одно осознание — что однажды даже это место может показаться ему достаточно свободным, ведь если ему суждено однажды оказаться в Башне Белого Золота в качестве Императора — даже эти крохи свободы он потеряет навсегда.
Снова оказавшись в западном коридоре, он двинулся в сторону купальни, с не до конца оформившейся мыслью о том, что хочет поговорить с ней. О чем? Пожалуй, о Свободе и о Свете, о том, что даже в темные времена нужно не забывать к нему обращаться. И, может быть, о том, что если избегать своих желаний сейчас — больше никогда уже не представится возможности их исполнить. Или вообще не разговаривать? Вспоминая их объятья в этом же коридоре всего около получаса назад, Мартин осознавал, что слова не нужны, когда мысли у обоих об одном.
