Искушение

НА ВОКЗАЛЕ КИПИТ ЖИЗНЬ. Шаги эхом отдаются от выложенных плиткой полов, голоса то слышны, то нет, и отдаленный вой прибывающего поезда перекрывает шум. Все это не имеет значения. Я замечаю жертву, сидящую в одиночестве на треснувшей пластиковой скамейке, его колено беспорядочно подпрыгивает, пальцы подергиваются, словно жаждут чего-то большего, чем скомканный лотерейный билет в его руке. От него разит отчаянием. Таким, что делает людей идеальными для этого. Я подхожу к нему, уже рассчитывая подход. Но затем я чувствую это - едва заметное движение в воздухе позади меня. "Ты опоздала", - шепчет голос у моего уха, спокойный и непринужденный. Я не вздрагиваю: "Я была здесь первой". Рекрутер подходит ко мне, как обычно, слишком близко. На нем все тот же темный пиджак, рукава закатаны ровно настолько, чтобы были видны извилистые татуировки на предплечьях. Он лениво ухмыляется и переводит взгляд на мужчину на скамейке. "Ты всегда такая властная?" - спрашивает он низким голосом. В его голосе слышатся дразнящие нотки. "Я работаю одна", - мои глаза немеют. "Больше нет, - его ухмылка становится шире, - приказы. Помнишь?" Я смотрю на него с бесстрастным выражением лица: "Я помню, как им следовать. Я не помню, чтобы ты мне был нужен". "Это причиняет боль, - он прижимает руку к груди в притворной обиде, - но, давай будем честны, тебе не помешало бы немного обаяния на этой работе". Я пристально смотрю на него: "Ты так это называешь?" Он расплывается в ухмылке: "Лучше, называть это тем, чем является на самом деле". Я оставляю эту фразу висеть в воздухе. Мы оба знаем, что дело не в обаянии. Дело в контроле. О том, как сильно мы можем завести человека, прежде чем он сорвется. "Хорошо, - отвечаю я ровным голосом, - не стой у меня на пути". Он поднимает руки в знак капитуляции: "Дамы вперед". Я делаю шаг вперед, не сводя глаз с мужчины. Он вскидывает голову при звуке моих каблуков, шаркающих по полу. Его взгляд мечется между мной и Рекрутером, и в нем закрадывается подозрение. Я не теряю времени даром. "Ким Су Хо. Тридцать девять лет, с состоянием более 300 миллионов вон. Не хотите ли сыграть в игру?" Его взгляд скользит по портфелю в моих руках и по рукам рекрутера: "Какую игру?" Рекрутер достает две фишки. "Что я получу, если выиграю?" - спрашивает мужчина. Я натянуто улыбаюсь ему: "100 тысяч вон. Но мы еще поговорим о том, что произойдет, когда вы проиграете". Мужчина выбирает свою фишку, а я кладу свою на землю. Он опускает свою фишку и не может перевернуть мою. "Ты проиграл", - монотонно говорю я. Он хмурится: "Что?" Я даю ему пощечину. Сильно. Треск от нее рассекает воздух. Его голова резко поворачивается в сторону, а на лице застывает выражение шока. Но вместо страха в его глазах мелькает что-то еще. Ярость. Его рука ныряет в карман пиджака. "Подождите…" - начинает Рекрутер. Нож сверкает, когда летит в мою сторону. Но он не долетает до меня. Рекрутер движется быстрее, чем я ожидала, его ладонь ударяет меня по плечу и отталкивает назад, за пределы досягаемости. Нож вонзается ему в руку. Время останавливается. Я смотрю на лезвие, застрявшее в нем, на темную струйку крови, впитывающуюся в его рукав. Что-то внутри меня обрывается. Прежде чем мужчина успевает выдернуть нож, я оказываюсь рядом с ним. Мой кулак врезается ему в лицо, это резкий, жестокий удар. Кость трещит от удара. Он пошатывается, но я не останавливаюсь. Я врезаю коленом ему в живот, выбивая воздух из его легких вместе со сдавленным вздохом. Он снова тянется за ножом, но я выворачиваю ему запястье, слыша тошнотворный треск ломающегося сустава. Он кричит, но едва ли осознает это. Я швыряю его на скамейку, его голова с глухим стуком отскакивает от металлического края. Его рот полон крови, и она стекает на пол. Я роняю его. Он скрючивается, как выброшенный мусор, и стонет от боли. Моя грудь поднимается и опускается, но я спокойна. Слишком спокойна. Я поворачиваюсь к Рекрутеру. Он прислонился к стене, дышит неглубоко, кровь стекает по его руке густыми темными струйками. "Ты идиот", - бормочу я, подходя к нему. "Приятно видеть, что тебе не все равно", - его ухмылка стала слабее, но она все еще на месте. "Заткнись". Не спрашивая разрешения, я подхватываю его под руку, перекидывая его вес себе на плечо. Он спотыкается, но не протестует. "О, как здесь уютно", - я чувствую его дыхание на своем виске. "Заткнись", - он тяжелее, чем кажется, но я не замедляю шага. Я пробираюсь сквозь толпу, игнорируя любопытные взгляды и шепот. Никто нас не останавливает. Никто никогда этого не делает. Холодный воздух на улице обжигает мне кожу, но я не останавливаюсь, пока мы не отходим на несколько кварталов, а шум вокзала не становится отдаленным гулом. "Знаешь, - говорит он, прерывисто дыша, - обычно в этот момент я предлагаю угостить тебя ужином". Я крепче сжимаю его руку: "Только попробуй, и я сломаю тебе вторую руку". Он хихикает, затем морщится: "Видишь, это и есть то очарование, о котором я говорил". Я ничего не отвечаю. Я просто продолжаю идти. Дверь в мою квартиру захлопывается за нами с глухим, отдающимся эхом стуком. Здесь тихо. Спокойно. Воздух прохладный, каким бывает только в пустых помещениях. Голые стены. Скудная мебель. Ничего мягкого. Ничего теплого. Это пространство создано для пользы, а не для комфорта. Рекрутер - нет, он - слегка спотыкается, когда я тащу его на кухню. Он тяжело дышит, но не жалуется. Во всяком случае, не вслух. "Садись", - приказываю я, отодвигая стул. Он опускается на него с тихим стоном, опираясь здоровой рукой на стол. Лампочка над ним мигает один раз, а затем снова загорается. "Уютно, - бормочет он, оглядывая обшарпанную квартиру, - дай угадаю, ни домашних животных, ни растений, ни гостей?" Я не обращаю на него внимания и уже направляюсь к шкафчику над раковиной. Он уже бывал здесь раньше, без приглашения. Звенит металл, когда я достаю аптечку, которая оказывается тяжелее, чем должна быть. Я с громким стуком ставлю ее на стол. "Сними это". Он медленно приподнимает бровь: "Нужно быть более конкретной". Я прикусываю язык. "Свою рубашку", - мой голос звучит ровно. Он улыбается, несмотря на то, что по его руке течет кровь: "Если бы ты хотела, чтобы я был без рубашки, милая, ты могла бы просто…" Я бросаю на него сердитый взгляд, и ухмылка исчезает с его лица. "Отлично. Не нужно впадать в ярость", - бормочет он, осторожно снимая с себя пиджак. Черная ткань потемнела от крови и прилипла к коже. Он морщится, когда вытаскивает руки из-под белой рубашки, и это движение натягивает порванную кожу. Ножевая рана на плече, рваная и глубокая, все еще кровоточит. Все хуже, чем я думала. Я натягиваю пару перчаток, стерильных и холодных. "Не двигайся", - я не отрываю взгляда от его раны. "Не думал, что ты умеешь шить". Я достаю изогнутую иглу и без колебаний вдеваю в нее нитку: "Я не умею". При первом же проколе у него перехватывает дыхание, но он молчит. Его кожа теплая под моими руками в перчатках, напряженная, но спокойная. Какое-то мгновение он наблюдает за моей работой, теперь его взгляд становится острее. Серьезнее. "Почему ты помогаешь мне?" - Его голос затихает, становится мягче, но напряженнее. Я не отвечаю, но и не останавливаюсь. Игла снова вонзается в его кожу: "Почему ты принял удар на себя?" Его ухмылка увядает, рот полуоткрыт. Тишина. Затем он слегка отклоняется назад, напряжение в его плечах спадает. "Рефлекс", - говорит он, но слишком быстро. Слишком заучено. Я затягиваю последний стежок, туго натягивая нитку: "Чушь собачья". Он издает тихий смешок, но в нем нет веселья. Его глаза встречаются с моими, его взгляд становится темнее: "Может быть, мне не хотелось смотреть, как ты истекаешь кровью". Я не отвечаю. Воздух между нами сгущается. Я промываю зашитую рану, медленно и методично. По его коже расплываются пятна крови, яркие на фоне темных татуировок. "Ты всегда так лечишь людей, или я особенный?" - бормочет он, нарушая тишину. Я закрепляю последний кусочек марли: "Ты не особенный". Он тихо смеется: "Конечно, я так не думаю. Думаю, от старых привычек трудно избавиться". Я снимаю перчатки и отбрасываю их в сторону: "Останься". Он моргает, застигнутый врасплох. "А? Ты уверена? Не хотелось бы портить твое очаровательное гостеприимство". Я окидываю его пристальным взглядом: "Мне нужно осмотреть рану позже". Пауза. Затем кривая улыбка. "Это распоряжение доктора, да? - Я не отвечаю. Его взгляд задерживается на мне, теперь он более задумчивый, - знаешь, это странно. Мы проливали кровь друг за друга, чуть не убили друг друга, но я даже не знаю твоего имени". Я колеблюсь. Затем тихо: "Сэ Чжин". В его глазах что-то мелькает - возможно, узнавание. Или любопытство. Он откидывается на спинку стула, медленно выдыхая: "Чжэ Вон". Имя повисает в воздухе между нами, тяжелее, чем должно быть. "Сэ Чжин, - повторяет он, словно пробуя, каково это у него во рту. Затем, мягче, - подходит". Я прищуриваюсь: "Не надо". Но он только ухмыляется, прикрыв глаза: "Отлично. Доктор Сэ Чжин. Звучит мило". Я отворачиваюсь, прежде чем он заметит, что мое самообладание пошатнулось. В комнате становится холоднее, очертания предметов стали четче. Но я позволяю ему остаться. На данный момент.