Искушение

ЧАСЫ ТИКАЮТ СЛИШКОМ ГРОМКО В ТИШИНЕ КВАРТИРЫ. Чжэ Вон прислоняется к дверному косяку моей спальни, его свежевыбинтованная рука свисает вдоль тела. Белая повязка резко выделяется на фоне чернил, растекающихся по его коже. Он без рубашки, пиджак перекинут через плечо, и ухмыляется так, будто это не он только что залил кровью всю мою кухню. Я бросаю тонкое одеяло на диван: "Ложись на кровать". Он приподнимает бровь: "Ух ты. Сначала ты меня подлатала. А теперь ты предлагаешь мне свою постель. Если бы я не знал тебя лучше, я бы сказал, что нравлюсь тебе". Я не удостаиваю это ответом. Я беру подушку и поворачиваюсь к дивану. Его голос преследует меня: "Серьезно? Ты собираешься спать на этой штуке?" Он хмурится, и я превращаю его во временную кровать: "Это диван. Он функционирует". Он прищелкивает языком: "Я ранен. Разве не я должен лечь на диван, пока ты будешь спать на постели? Разве это не элементарная человеческая порядочность?" "Ты потерял право на «элементарную порядочность», когда последовал за мной на вокзал", я опускаюсь на диван спиной к нему. "Это жестоко, даже для тебя", - я слышу слабый шорох ткани, и когда бросаю взгляд на дверь, он уже устраивается поудобнее на кровати. Без рубашки. Конечно. "Странное ощущение", - бормочет он через мгновение. Я закрываю глаза. "Тогда уходи, - говорю я, - не настолько это странно". Пауза. "У тебя дома тише, чем я думал. Я подумал, что у тебя есть… Я не знаю, есть что-то личное. Фото. Может быть, мертвое растение". Я не знаю, почему он так подумал. "Не знала, что ты такой наблюдательный, - я прищелкиваю языком, - это проклятие". Он вздыхает, матрас скрипит, когда он ворочается: "Все еще... немного пустовато, тебе не кажется? - я не отвечаю, - Дай угадаю. Ты нечасто приводишь сюда людей". Я бросаю на него быстрый взгляд: "Люди не задерживаются надолго, чтобы их можно было пригласить". Повисает напряженная тишина. Затем его голос смягчается, но в нем все еще слышатся дразнящие нотки: "Итак... что же делает меня особенным?" Я не смотрю на него: "Это не так". Он смеется, тихо и невнятно: "Ты продолжаешь это повторять, но я здесь, полуголый, в твоей постели". "У тебя все еще идет кровь. Не обольщайся". "Идет кровь или нет, но я делаю эту кровать еще лучше на вид". Я вздыхаю, протирая глаза. "Ты когда-нибудь перестанешь болтать?" - спрашиваю я. "Только не тогда, когда мне больно. Разговоры оказывают терапевтическое воздействие". "Может, мне следовало позволить ему ударить тебя еще раз". Снова смех. Затем тишина. Проходят минуты. Может, дольше. Я думаю, что он заснул, пока он снова не заговаривает: "Почему ты помогла мне? Я тебе нравлюсь или что-то в этом роде?" Мои глаза остаются закрытыми: "Нет". "Лгунья". Слово повисает в воздухе. Я слегка поворачиваю голову, ровно настолько, чтобы взглянуть на него через щель в двери моей спальни. Его взгляд устремлен в потолок, отстраненный, но проницательный. "Зачем ты взял нож?" - спрашиваю я. Он не смотрит на меня: "Меня и раньше резали ножом. Меня это не пугает". Это не ответ. Но я не обращаю на это внимания. "Почему мы в паре?" - вместо этого спрашиваю я. Он приподнимает бровь: "Приказы. Как я и сказал". Я отрицательно качаю головой. "Нет, - мой голос тих, но уверен, - это не случайно". Он поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня, изучая мое лицо: "Может быть, они думают, что из нас получилась бы хорошая команда". Я не отвечаю. "...И, возможно, они правы, - его ленивая ухмылка не касается глаз, - сегодня все прошло гладко. Не считая поножовщины, конечно". Я долго смотрю на него: "Не привыкай к этому". "Я не буду, - он ерзает, слегка морщась, - но ты мне не ответила. Зачем ты привела меня сюда? Зачем меня подлатала?" Я отворачиваюсь к потолку: "Ты бы истек кровью на улице". "Значит, это жалость?" Я качаю головой: "Нет". Мой взгляд скользит к нему в комнату дальше по коридору. "Тогда что?" Тишина. "Ты взял нож ради меня, - говорю я наконец, - я была перед тобой в долгу". Он тихо хмыкает: "Это очень практично с твоей стороны". "Все так и есть". Еще одна долгая пауза. Затем, уже мягче: "Это печально". Я не отвечаю. В комнате становится как будто тяжелее. "Знаешь, я должен поблагодарить тебя, - говорит он через мгновение, и его голос снова становится веселым, - за то, что подлатала меня. У тебя все еще руки доктора". При этих словах мои пальцы слегка сжимаются. "У тебя все еще идет кровь. Не заставляй меня сожалеть об этом". Он смеется, на этот раз тише: "Верно. Не хотелось бы испортить твой профессиональный послужной список". Снова повисло молчание. "Тебе нужно поспать", - бормочу я. "Да, да. Приказ врача, - теперь его голос звучит тише, словно он засыпает, - спокойной ночи, Сэ Чжин". Я не отвечаю. Но и не поправляю его.