Искушение

ТЕПЛО. Оно проникает в меня еще до того, как я полностью просыпаюсь, медленно и неуклонно, как солнечный свет, проникающий сквозь полуприкрытое окно. Но это не солнечный свет. Оно тяжелее. Плотнее. Что-то твердое давит мне на спину - груз, якорь. Чья-то рука обвилась вокруг моей талии, тяжелая и теплая ладонь прижалась к моим ребрам. Не сжимая, не сдерживая. Просто лежит. Дыхание овевает мою шею, мягкое и ровное. И тут меня осеняет. Чжэ Вон. Осознание этого леденит мои вены, но почти так же быстро тает под его теплом. Его тело прижимается к моему, грудь к спине, его ноги лениво переплетаются с моими под скрученным одеялом. Слишком близко. Слишком. Я замираю. Мышцы напряжены, дыхание прерывистое. Но его рука инстинктивно сжимается, притягивая меня ближе, словно его тело чувствует перемену. Его лицо еще глубже зарывается в изгиб моей шеи, и из его груди вырывается низкий, сонный стон, едва слышный. Я должна двинуться. Мне нужно двинуться. Но я этого не делаю. Я не могу. Потому что есть что-то пугающее в том, насколько естественным это кажется. Его вес на мне, ровный подъем и опускание его груди, прижатой к моей спине - это кажется... безопасным. Безопасно. И от этой мысли у меня в животе завязывается тугой и незнакомый узел. Я уже много лет не чувствовала себя в безопасности. Возможно, никогда. Ни с кем. Даже с самой собой. Я смотрю на потрескавшийся потолок, пересчитывая каждую линию, каждое несовершенство, чтобы найти опору. Но это не помогает. Все, что я чувствую, - это он. Ровное тепло, разливающееся по моей коже, ощущение комфорта от присутствия другого человека, который находится достаточно близко, чтобы обнять меня, не причиняя боли. Это должно пугать меня больше, чем на самом деле. Я с трудом сглатываю. Его дыхание меняется, теперь оно медленнее, глубже. Он все еще спит, совершенно не подозревая о тихой буре, бушующей внутри меня. Я должна отстраниться. Разобраться в себе. Увеличить расстояние между нами. Но мысль о том, чтобы пошевелиться, чтобы нарушить этот хрупкий момент, кажется мне невыносимой. Поэтому я остаюсь. Всего на секунду дольше. Может быть, на две. И в этой хрупкой тишине я задаюсь вопросом, позволил бы он мне остаться здесь навсегда, если бы я попросила. Но я этого не сделаю. Потому что люди не остаются. Не в моем случае. И я не позволю себе хотеть этого. И все же мое тело предает меня. Мои пальцы дергаются, касаясь тыльной стороны его ладони, лежащей у меня на животе. Его кожа теплая, местами грубая, мозолистая. Руки, которые боролись, строили, разрушали. И все же они здесь. Нежно обнимают меня. В горле у меня сжимается комок. Я зажмуриваю глаза, подавляя это чувство, запирая его там, где оно не сможет меня коснуться. Но оно не проходит. Он все еще обнимает меня. И я все еще позволяю ему.

***

К тому времени, как мы собираем то немногое, что у меня было, и выходим на холодный утренний воздух, кажется, что между нами что-то... не так. Напряжение. Никто из нас не упоминает о том, как мы проснулись. То, как он обнимал меня, словно это было его место. То, как я позволила ему это. Чжэ Вон идет впереди меня, через плечо у него перекинута спортивная сумка. Его спина напряжена. Молчание. Я плетусь позади, медленнее, чем обычно. Каждый шаг отзывается острой болью в моем боку, глубокая боль пульсирует в такт биению моего сердца. "Ты в порядке?" - его голос хриплый, когда он пробивается сквозь холод, но более тихий, чем обычно. "Я в порядке", - ложь. Он знает это, но не настаивает. Дорога до его квартиры кажется длиннее, чем должна быть. На улицах тихо, слишком тихо, воздух тяжелый, как будто город затаил дыхание. Квартира Чжэ Вона находится на окраине района. Дверь со скрипом открывается, и нас встречает затхлый воздух. Безопаснее. Или должно быть. Но что-то кажется неправильным. Дверь за нами со щелчком закрывается, и я оглядываю помещение - голое, но обжитое, минимальное, но комфортное, каким никогда не было у меня. Здесь беспорядок, но не хаос. Не просчитанный. И тут я вижу это. На полу разбитая рамка для фотографий. Стекло разлетелось на кусочки, фотография внутри порвалась. Здесь кто-то был. Тело Чжэ Вона дергается, мышцы напрягаются. Его рука инстинктивно опускается к пистолету на бедре. Мой пульс учащается, и я тоже хватаюсь за свой. Он движется вперед, медленно и осторожно, проверяя каждый угол, каждую тень. Но, кто бы это ни был, он ушел. "Какого черта…" - бормочет он, опускаясь на колени, чтобы поднять сломанную рамку. Я мельком вижу фотографию. Молодой Чжэ Вон. И женщина. Оба улыбаются. Что-то сжимается у меня в груди, острое и незнакомое. Она похожа на его сестру. Я отворачиваюсь. "Кто-то наблюдает", - мой голос ровный, но какой-то надтреснутый. "Ни хрена себе", - его слова звучат резче, чем обычно. Костяшки его пальцев, сжимающих рамку, побелели. Я смотрю на него, собираясь ответить, но останавливаюсь. Его челюсть сжата, плечи напряжены. Это не гнев. Страх. Он не показывал мне этого раньше, но сейчас он есть, спрятанный у него под кожей. "Теперь они нацелились на тебя", - тихо говорит он. "Они наблюдали за нами, - я пристально смотрю на него, - и за тобой". Его острый взгляд устремляется на меня. И что-то в нем дает трещину. В нем что-то щелкает. Его страх больше не скрыт, не подавлен. Он обнажен и выставлен на показ, свернувшийся под поверхностью, как змея, готовая нанести удар. Его дыхание меняется, теперь оно учащается, и его рука слегка дрожит, когда он ставит разбитую рамку обратно на тумбу. Он боится. И я не знаю почему. "Какого хрена ты продолжаешь это делать?" - его голос резкий, режущий, разрывающий тишину. Я прищуриваюсь. "Делать что?" - спрашиваю я его. "Ввязываешься в дерьмо, из-за которого тебя убьют!" Я не понимаю, почему он злится. "О, прости", - огрызаюсь я, подходя ближе, - ты бы предпочел, чтобы я сидела здесь и ждала смерти? Как ты?" Его лицо мрачнеет. "По крайней мере, я не безрассуден". "И, по крайней мере, я не трус". Это слово врезается в пространство между нами, тяжелое и холодное. Его дыхание прерывается резким выдохом: "Ты думаешь, это трусость?" Я не отвечаю. Его рука ударяется о стену рядом со мной, не настолько близко, чтобы коснуться меня, но достаточно близко, чтобы я бросила на него свирепый взгляд. "Я пытаюсь сохранить тебе жизнь!" - он кричит. "А я тебя об этом и не просила!" "Да, что ж, чертовски жаль!" Его грудь поднимается и опускается, дыхание прерывистое, взгляд устремлен на меня. Кажется, что в комнате душно, она слишком маленькая. Я поворачиваюсь, чтобы протиснуться мимо него, но он протягивает руку и хватает меня за локоть - не грубо, но твердо. "Я не могу... - его голос дрожит, обрываясь на полуслове. Он с трудом сглатывает, - я не могу потерять тебя". Слова едва слышны, но они режут меня, как лезвие. Я замираю. Эти слова пронзают меня насквозь. Его рука дрожит на моей коже. Он прерывисто дышит, уставившись в землю, как будто вес следующих слов может раздавить его. Затем, тише. Едва слышно шепчет: "Ты думаешь, мне все равно, но это не так. Настолько, насколько я могу себе позволить". Он поднимает глаза, встречается с моими, и мне кажется, что я падаю. "Ты пугаешь меня до смерти, - признается он срывающимся голосом, - каждый раз, когда ты уходишь. Каждый раз, когда ты истекаешь кровью. Каждый раз, когда ты ведешь себя так, будто твоя жизнь ничего не значит. Как будто я стою на краю обрыва, а ты подталкиваешь меня ближе к краю". Я с трудом сглатываю, но комок в горле не проходит. "Я уже слишком многого лишился. Слишком многих людей. И я сказал себе, что этого больше не повторится, - его хватка на моей руке усиливается, теперь уже в отчаянии, - но потом ты... ты просто появилась. И я, черт возьми, не могу дышать, когда думаю о том, что могу потерять и тебя тоже". Он издает резкий, прерывистый смешок. "И Боже помоги мне, но я люблю тебя". Мир замирает. Воздух покидает комнату. Я не могу пошевелиться. Я не могу дышать. "Нет, - слово с трудом вырывается из моего горла, - нет, тебе не стоит". Его глаза вспыхивают, в них вспыхивает что-то темное и яростное. "Не говори мне, что я чувствую", - и затем он бросается на меня. Его рука перемещается с моей руки на затылок, пальцы зарываются в мои волосы, хватают - не для того, чтобы причинить боль, а чтобы удержать. Закрепить. И затем его губы впиваются в мои. Это не нежно. Это не мягко. Это все, что мы отказывались говорить, весь гнев, страх, нужда, выплескиваются одновременно. Его губы, грубые и настойчивые, прижимаются к моим, как будто он слишком долго ждал этого момента, как будто это единственный способ не дать себе сорваться. Я вздыхаю, и он это улавливает, углубляя поцелуй, поглощая каждый мой вздох, каждый звук, который я издаю. Другой рукой он сжимает мою рубашку, притягивая меня ближе, крепче, пока между нами не остается пустого пространства. Я должна оттолкнуть его. Я должна прекратить это. Но я этого не делаю. Я не могу. Вместо этого мои руки оказываются у него под рубашкой, сжимают ткань, притягивая его к себе еще ближе. Я ощущаю вкус соли и жара, остроту зубов, и поцелуй становится беспорядочным, отчаянным. Его губы отрываются от моих на полсекунды, скользят вдоль моей челюсти, вниз к чувствительному местечку прямо под ухом. Это не нежно. Это не медленно. Это зубы, дыхание и руки тянут и толкают, и что-то разрывает нас на части. Отчаяние, жар и страх переплетаются, пока невозможно сказать, где заканчивается одно и начинается другое. Я не знаю, кто пошевелился первым. Может быть, это был он. Может быть, это была я. Но сейчас мы здесь, сталкиваемся, как будто слишком долго кружили вокруг этого момента. Мои руки хватают его за рубашку, притягивая ближе, и он стонет в поцелуе - глубоко и грубо, как будто он сдерживал его годами. Его руки повсюду. На моей талии, на спине, проникая под рубашку, обжигая кожу. Это безумие, беспорядок, как будто мы пытаемся стереть каждый дюйм расстояния между нами. Он отталкивает меня, мягко впечатывая в стену, его губы скользят по моему горлу, кусая, пробуя на вкус, оставляя метки. Я задыхаюсь, мои ногти впиваются в его плечи. "Скажи это", - рычит он мне в кожу. Я качаю головой, затаив дыхание. "Скажи это". Я притягиваю его лицо к себе, наши губы соприкасаются. "Я ненавижу тебя". Я лгу. Он ухмыляется, его дыхание горячее. "Нет, это не так". И тогда мир исчезает. Сломанная рамка, опасность снаружи, кровоточащие раны и разбитые стены - все это не имеет значения. Не здесь. Не сейчас. Его руки скользят ниже, обхватывают мои бедра, отрывая меня от земли, как будто я ничего не вешу. Я инстинктивно прижимаюсь к нему, прижимаюсь спиной к дверному косяку его спальни, и последняя связная мысль улетучивается, когда его рот снова находит мой. Грубо. Отчаянно. Как будто мы оба боимся, что это в последний раз. Его кровать скрипит под нашим весом, но никого из нас это не волнует. Одежда скомкана, отброшена, руки ощупывают старые шрамы и новые, как будто это фрагменты историй, которые нам наконец-то позволили узнать. Это не мягко. Это неосторожно. Это слишком. И этого недостаточно. Пальцы сжимаются, задыхающиеся звуки вырываются изо рта, слишком отчаянные, чтобы что-то сказать. И впервые в жизни я не хочу останавливаться. Только не это. Только не он. Завтра мир снова рухнет. Но сегодня здесь только мы. И все, что мы слишком боялись сказать.