Сестра моей жены

Атмосфера в ванной комнате была густой и расслабленной, как пар от почти кипящей воды, поднимающийся к позолоченному потолку. Гермиона, уставшая, но довольная, массировала грудь Нарциссы, скользя пальцами по её идеальной коже. Она с наслаждением наблюдала, как под её прикосновениями расслабляется обычно напряжённое тело жены, как томно закрываются её глаза после изматывающего совещания в Министерстве. — Ещё… чуть левее… — прошептала Нарцисса, запрокинув голову на мраморный край ванны. Её влажные волосы струились по плечам, как белое золото. Гермиона послушалась, нежно лобзая её шею, потом губы. Их поцелуй был медленным, солёным от воды и сладким от редкого момента единения. Они так увлеклись, что не услышали тяжёлых, неуверенных шагов в коридоре и скрипа открывающейся двери. В проёме, шатаясь, стояла Беллатриса. В одной руке она сжимала полупустую бутылку бурбона, в её глазах плясали безумие и коварство. Она окинула взглядом сцену нежности — двух женщин в облаке пара, их переплетённые тела. — Ой-ой-ой, — сипло прохрипела она, делая глоток из горлышка. — Какая трогательная картина. Прямо открытка для «Ведьмы-романтики». Гермиона вздрогнула так резко, что её пальцы, находившиеся в тот момент между ног Нарциссы, непроизвольно сжались, причинив жене резкую, неожиданную боль. Нарцисса вскрикнула, её тело напряглось, а глаза, секунду назад полные блаженства, сузились от ярости. — АЙ! Дура бестолковая! — она брыкнулась, чуть не уйдя под воду с головой. Беллатриса залилась хриплым, довольным смехом, опёршись о дверной косяк. — Вот это поворот! Нашу паиньку так завело моё появление, что она чуть жену не изувечила! Ну что, Грейнджер, признавайся, ты по мне соскучилась? Гермиона, покраснев от стыда и испуга, пыталась извиниться: — Нарцисса, прости, я не хотела… — Молчи! — прошипела блондинка, с ненавистью вытирая воду с лица. Её идиллическое настроение было безнадёжно испорчено. Она метнула на Беллатрису взгляд, полный смертельной обиды. — Ты… ты как чёрная метка. Не можешь появиться нормально? Обязательно надо вломиться с видом пьяного тролля? — А что? Мешаю вашим девичьим посиделкам? — Беллатриса с размаху плюхнулась на краешек ванны, едва не опрокинув дорогой гель для душа. Она протянула бутылку к Гермионе. — Держи, грязнокровка, снимай стресс. А то от твоих ласк жена хромать будет. Нарцисса, всё ещё хмурая от боли, вдруг улыбнулась. Но улыбка эта была ледяной и опасной. — Знаешь, Белла, а идея неплоха. Раз уж ты так стремишься к общению… — Она медленно встала, и вода с шумом хлынула с её тела. — Присоединяйся. Гермиона, подвинься. Уступи место нашей… дорогой гостье. Гермиона, не веря своим ушам, попыталась протестовать, но под взглядом Нарциссы съежилась и молча отплыла к дальнему краю ванны. Беллатриса, хихикая, с трудом стащила с себя сапоги и с грохотом плюхнулась в воду, почти выплеснув половину на пол. — Ну вот, уже веселее! — Она потянулась к Нарциссе, но та резко отстранилась. — Руки прочь, алкоголичка. Ты будешь сидеть смирно. Гермиона, — Нарцисса повернулась к жене, — поскольку ты так ловко владеешь своими пальцами, продолжим массаж. Но на этот раз… на ней. Хочу посмотреть, как ты пытаешься быть нежной с тем, кто напоминает разозлённого папуаса. — Что?! — выдохнули хором и Гермиона, и Беллатриса. — Ты слышала, — голос Нарциссы не терпел возражений. Она снова опустилась в воду, откинувшись на спину, как королева, наблюдающая за гладиаторскими боями. — Начинай, дорогая. Разомни нашей пьяной гостье плечи. Сними с неё… напряжение. Гермиона, сгорая от стыда, неуверенно протянула руки к спине Беллатрисы. Та вздрогнула от прикосновения и фыркнула. — Ну давай, солнышко лесное, покажи, как ты умеешь, — с издевкой бросила она, но сама невольно выгнула спину навстречу пальцам. И снова в воздухе повисло то самое странное, порочное напряжение. Гермиона массировала жёсткие, напряжённые мышцы Беллатрисы, Нарцисса с холодным любопытством наблюдала за этим, а пьяная ведьма поначалу ехидная, начала невольно расслабляться под чужими, неожиданно умелыми пальцами. — Никогда бы не подумала, — лениво бросила Нарцисса, потягивая вино, которое кто-то из домовых эльфов тут же подал ей на серебряном подносе, — что в этом есть какая-то своеобразная эстетика. Две мои личные катастрофы, наконец-то приносящие какую-то пользу. Беллатриса что-то пробормотала в ответ, но это уже было не столь важно. Очередной вечер в особняке Малфоев явно принимал непредсказуемый оборот. А Нарцисса, кажется, только этого и ждала. Увлекшись абсурдностью приказа и странным, влажным теплом кожи Беллатрисы под пальцами, Гермиона не сразу осознала, куда скользнула её рука. Почти на автомате, всё так же массируя спину, она опустила ладонь ниже, под воду, и коснулась всклокоченных волос на лобке старшей Лестрейндж. Беллатриса резко замолкла на полуслове. Её тело, только что начавшее расслабляться, снова напряглось, но на сей раз — по другой причине. Гермиона, не в силах остановиться (а может, уже и не желая), продолжила движение. Её пальцы скользнули ниже, наглаживая напряжённый, скрытый под водой клитор. — Ну-ну, грязнокровка… — сипло выдохнула Беллатриса, но протеста не последовало. Вместо этого она чуть раздвинула бёдра. Этого было достаточно. Гермиона, краснея до корней волос, но движимая каким-то тёмным, запретным любопытством, вошла в неё двумя пальцами. Не полностью, а всего на полфаланги, будто проверяя температуру воды. На другом конце ванны Нарцисса, удобно устроившись, получила от почтительного домового эльфа свежий, аккуратно скрученный косяк и зажигалку. Она сделала глубокую затяжку, выпустила дым колечком и с блаженным видом отхлебнула вина. — О, — протянула она с фальшивым умилением, наблюдая, как пальцы её жены медленно, но верно погружаются в её сестру. — Смотрите-ка. Наша учёная сова наконец-то перешла от теории к практике. И, надо признать, демонстрирует неплохие задатки полевого исследователя. Гермиона, слыша её комментарий, чуть не отдернула руку, но что-то её удержало. Может, заворожил тот смесь ужаса и похотливого ожидания, что читалась в глазах Беллатрисы. Она вошла глубже. Беллатриса издала низкий, хриплый стон и откинула голову назад, ударившись затылком о край ванны. Её руки сцепились на бортике, костяшки побелели. — Да… вот так… — прошипела она, уже не пытаясь скрыть одобрение. — Не останавливайся, чертовка… Нарцисса наблюдала за этим спектаклем, как искушённый театральный критик. Её свободная рука медленно скользнула под воду, между собственных ног. — Ну что же, — прошептала она, растягивая слова сквозь дым и хмель. — Раз уж вы устроили тут такой трогательный сеанс эротической терапии… я не могу остаться в стороне. Это было бы… невежливо. Она начала ласкать себя, глядя прямо на Гермиону, чьи пальцы теперь ритмично двигались внутри Беллатрисы. Её лицо оставалось почти бесстрастным, лишь лёгкая улыбка трогала уголки губ. — Интересный ракурс, не находите? — философски заметила Нарцисса, её пальцы повторяли под водой тот же ритм, что задавала Гермиона. — Ты, моя дорогая, исполняешь обязанности… скажем так, фаллоимитатора. А я… я наслаждаюсь плодами твоего труда. Симбиоз, однако. Беллатриса, уже не обращая внимания на язвительные комментарии, начала тихо, но отчаянно стонать, её бёдра сами собой двигались навстречу пальцам Гермионы. Вода хлюпала в такт их движениям. — Да, Грейнджер… вот так, сучка… — выдыхала она, её сознание явно плавало где-то между болью, бурбоном и нарастающим оргазмом. Нарцисса закатила глаза, приближаясь к собственному пику. — Какая убогая лексика, Белла. Неужели вся твоя фантазия ограничивается словарным запасом матроса с баржи? — Но и её дыхание сбилось. Вид двух своих «катастроф», слившихся в таком греховном акте, явно действовал на неё сильнее, чем она хотела бы признать. Гермиона, зажатая между стонущей Беллатрисой и мастурбирующей под ядовитые комментарии Нарциссой, чувствовала, что её собственное тело предательски отзывается на эту сумасшедшую ситуацию. Её пальцы ускорились. Всё закончилось почти одновременно. Беллатриса с громким, сдавленным рыком затряслась в оргазме, вцепившись в бортик ванны так, что треснул мрамор. Нарцисса, с лёгким вздохом, опустила голову на край ванны, её рука замерла. Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием и тихим хлюпаньем воды. Нарцисса первая пришла в себя. Она открыла глаза и с отвращением посмотрела на сестру. — Ну вот. И кто теперь будет платить за ремонт? — Она потянулась к полотенцу. — Гермиона, вытаскивай нашу рухлядь из воды и укладывай на диван. А потом вернёшься и вымоешь ванну. После неё — только дезинфекция. Она вышла, оставив за собой шлейф дыма и запах дорогого вина. Гермиона сидела в остывшей воде, глядя на потерявшую сознание Беллатрису, и понимала, что её жизнь окончательно и бесповоротно превратилась в сюрреалистичный кошмар. И самое ужасное было в том, что частью ей это начало нравиться. Матерясь сквозь зубы и оттирая последние брызги с мрамора, Гермиона закончила свою унизительную уборку. «Королевский дворец, блядь, психиатрическая лечебница с золотыми унитазами», — бормотала она, швыряя губку в ведро. Она мечтала только о том, чтобы добраться до своей комнаты и на несколько часов забыться сном. Выйдя в гостиную, её челюсть отвисла. Картина, открывшаяся взору, была достойна кисти самого сумасшедшего художника. Нарцисса, всё ещё голая, сидела на роскошном персидском ковре, прислонившись спиной к дивану. Её поза была исполнена непринуждённой грации, будто она развалилась на шелковых подушках, а не на полу. Но самое шокирующее было не это. Беллатриса лежала на спине перед ней, её запястья были туго связаны тем самым чёрным кожаным поясом, который Нарцисса требовала ранее. И Нарцисса… Нарцисса не просто ласкала её. Она с холодным, сосредоточенным видом, словно выполняла сложную магическую работу, трахала Беллатрису двумя пальцами. Её движения были не страстными, а методичными, точными и глубокими. — Ну что, сестрёнка, — голос Нарциссы был сладким, но в нём звенела сталь, — признаёшь теперь, кто лучше владеет… инструментами? Беллатриса, вся в поту, с разбитой губой, пыталась вырваться, но верёвки держали её намертво. Из её горла вырывались хриплые, животные звуки — смесь ярости, ненависти и неконтролируемого удовольствия. — Я тебя убью, мразь… ах… вырву твои яичники через глотку… да… вот так, сука, именно там… — Какая цветистость, — усмехнулась Нарцисса, ускоряя движения. Её взгляд был обращён не на сестру, а на её тело, которое выгибалось в унисон её пальцам. Она изучала его, как биолог изучает редкий, отвратительный экземпляр. — Ты вся состоишь из брани и низменных инстинктов. Прямо как та грязь, что ты тащишь на своих сапогах. Гермиона застыла на пороге, не в силах пошевелиться. Это было одновременно самое отвратительное и самое завораживающее зрелище в её жизни. Нарцисса наконец подняла на неё взгляд. В её глазах не было ни стыда, ни смущения. Лишь спокойное удовлетворение и лёгкая усталость, будто она разгадывала сложный, но успешно решённый кроссворд. — А, Грейнджер. Наконец-то. — Она не прекращала движений. Беллатриса застонала громче. — Принесла мне мою шкатулку? Нет? Какая досада. Придётся импровизировать. — Она мотнула головой в сторону связанной сестры. — На, полюбуйся на плоды своего недавнего труда. Кажется, я разбудила в ней зверя. Или, если быть точнее, довела этого зверя до состояния полной беспомощности. Гораздо интереснее, не находишь? — Ты… ты её связала? — смогла выдавить из себя Гермиона. — Ну а как иначе? — Нарцисса подняла бровь. — С тобой можно договориться. С ней — только силой. Принцип кнута и пряника, дорогая. Ты у меня умница, ты получила свой пряник в ванной. А она… — она с силой вдавила пальцы, и Беллатриса взвыла, — она заработала себе кнут. Считай, это коррекция поведения. В этот момент Беллатриса, доведённая до предела, громко, с надрывом кончила, её тело затряслось в конвульсиях, а потом обмякло. Нарцисса с лёгким презрением вытащила пальцы и вытерла их о бедро Беллатрисы. — Ну вот и всё. Шоу окончено. На сегодня с неё хватит. Она встала, потянулась и посмотрела на ошеломлённую Гермиону. — Что стоишь, как истукан? Развяжи её и отведи в гостевую спальню. А потом мой руки. Три раза. С мылом. После неё — только дезинфекция, — она повторила свою фразу из ванной, и в её голосе прозвучала та же брезгливая нота. Гермиона, на автомате подойдя к лежащей Беллатрисе, поняла, что её жизнь не просто превратилась в кошмар. Она стала участником какого-то бесконечного, извращённого эксперимента, режиссёром которого была её безупречная, холодная и абсолютно сумасшедшая жена. И хуже всего было то, что она уже не могла представить себе выхода из этого ада. Да и хотела ли? *** Следующее утро застало Гермиону в непривычной ситуации: она спала, прижавшись к спине Беллатрисы. Не было грубости, не было борьбы — только глубокая, животная усталость и странное чувство общности с тем, кто был таким же заложником этого кошмара. Впервые за всю их порочную связь в воздухе висело не напряжение, а почти мирная истома. Этот хрупкий мир нарушил тихий, знакомый шелест. Нарцисса, уже одетая в очередной безупречный шёлковый халат, сидела в кресле напротив их импровизированного ложа на полу. В её пальцах дымился аккуратный косяк, а на губах играла та самая, хищная и довольная улыбка коллекционера, наблюдающего за своими лучшими экспонатами. — Спите, спите, сладкие мои, — прошептала она, и её голос был сладок, как яд. Её свободная рука медленно скользила под халатом. — Набирайтесь сил. Скоро я преподам вам заключительный урок на сегодня. Самый… всеобъемлющий. Она курила и мастурбировала, глядя на них, как режиссёр на удавшийся кадр. В её глазах читался не просто садизм, а нечто большее — творческий экстаз. Она не просто наказывала их или использовала. Она создавала произведение искусства из их порока и унижения. Гермиона, проснувшись от этого пристального взгляда, попыталась было осторожно отодвинуться, но тут же обнаружила, что её запястье связано тонким, но прочным шёлковым шнурком с запястьем спящей Беллатрисы. Та тоже почувствовала движение и пробормотала что-то нечленораздельное, пытаясь вырваться. Но чем больше они дёргались, тем туже затягивались узлы. — Не суетитесь, — мягко посоветовала Нарцисса, затушив окурок и медленно поднимаясь с кресла. В её руке появился длинный, изящный вибратор, тот самый, серебряный. — Вы только испортите картину. А композиция сегодня должна быть безупречной. Она подошла к ним и встала над ними, как демиург над своим творением. — Сегодня, мои грешные голубки, мы займёмся симметрией. — Она провела кончиком вибратора по позвоночнику Гермионы, а затем — Беллатрисы. — Я долго думала, что же объединяет вас двоих. И поняла: дисбаланс. В тебе, Гермиона, слишком много глупой нежности. В тебе, Белла, — слишком много глупой злобы. Моя задача — привести вас к гармонии. Методом… одновременного воздействия. С этими словами она опустилась на колени между ними. Её движения были плавными и точными, как у хирурга. Она не спеша, почти нежно, направила вибратор к Гермионе, заставив её вздрогнуть и застонать, а пальцы другой руки — к Беллатрисе, которая ответила хриплым ругательством, быстро перешедшим в стон. — Вот видите? — Нарцисса улыбалась, наблюдая, как тела её жены и сестры выгибаются в унисон. — Вы уже синхронизируетесь. Это начало. А концом будет полное растворение. Друг в друге. Во мне. В этом моменте. И она начала свой странный, извращённый ритуал. Она трахала их обеих одновременно — одну анатомически точными пальцами, другую — холодным металлом, меняя ритм, силу, угол атаки. Она заставляла их кричать, молить о пощаде и кончать в унисон, достигая того самого баланса — баланса абсолютного, животного подчинения. Гермиона, теряя рассудок от ощущений, в последний раз встретилась взглядом с Беллатрисой. И в глазах старшей ведьмы она увидела не ненависть. Она увидела то же самое, что, вероятно, было и в её собственных глазах — шокированное, безоговорочное признание. Признание того, что Нарцисса Блэк не была просто третьей лишней в их больных отношениях. Она была их центром. Их божеством. Их общим проклятием и единственным спасением. А Нарцисса, доводя их до очередного, уже невыносимого пика, лишь тихо смеялась, осознавая, что наконец-то обрела то, чего хотела: две идеально сломленные, навеки связанные друг с другом игрушки. *** Их жизнь обрела странный, извращённый ритм. Они жили то в мрачном особняке на площади Гриммо, пахнущем пылью и безумием, то в сияющем Малфой-Мэноре, где портреты предков взирали на них с немым укором. Это напоминало какой-то макабрический отпуск по обмену. Обычные будни выглядели так: Завтрак. Нарцисса спускалась первой, безупречная, и читала «Пророк» через монокль. Гермиона, покусывая тост, пыталась обсуждать квоты на торговлю помелом. Беллатриса в это время либо доедала чью-то котлету с пола (если ночь была бурной), либо пыталась засунуть нож в тостер «ради эксперимента». Нарцисса лишь вздыхала: «Белла, дорогая, если ты хочешь что-то поджарить, воспользуйся, пожалуйста, «Круциатусом». Это гигиеничнее». День. Гермиона уезжала в Министерство, возвращаясь вечером с кипами бумаг. Беллатриса либо исчезала в подвале, откуда доносились подозрительные взрывы и запах гари, либо слонялась по дому, рисуя на стенах похабные каракули рядом с фамильными гербами. Нарцисса занималась «воспитанием»: она могла заставить Беллатрису часами переписывать пером «Я не буду плеваться в суп» или заставляла Гермиону заучивать наизусть генеалогическое древо Блэков под угрозой лишения ужина. Вечер. Самое интересное. Нарцисса, как режиссёр, устраивала «семейные вечера». Это могло быть что угодно: конкурс на самый изощрённый способ применения заклинания «Левикорпус», чтение вслух сонет Шекспира (Беллатриса засыпала на третьей строчке, Гермиона краснела от двусмысленностей), или «терапевтические сеансы», где надо было делиться чувствами. Беллатриса обычно делилась желанием всех убить, Гермиона — чувством вины, а Нарцисса — планами на следующий сеанс «терапии». Однажды вечером, после особенно скучного ужина, Нарцисса объявила: — Сегодня, мои дорогие разочарования, мы займёмся сенсорикой. Расширением границ восприятия. Она щёлкнула пальцами, и в гостиную вплыл серебряный поднос. На нём лежали идеальные кубики льда и несколько длинных, тонких чёрных свечей. Гермиона почувствовала знакомый холодок страха. Беллатриса, наоборот, оживилась, почуяв нечто интересное. — О, наконец-то что-то веселое! Будешь пытать нас с пристрастием, сестричка? — Не пытать, а просвещать, — поправила её Нарцисса, зажигая свечи. Воск начал медленно капать. — Лёд учит терпению. Воск — смирению. А вместе… они учат благодарности. Раздевайтесь. Ложитесь спинами ко мне. И не вздумайте переговариваться. Связывать блондинка их в этот раз не стала. Контроль был тотальным и без верёвок. Она начала с Гермионы. Провела ледяным кубиком по её позвоночнику, от шеи до копчика. Гермиона вздрогнула, кожа покрылась мурашками. — Чувствуешь, как холод обостряет каждое ощущение? — философским тоном спросила Нарцисса. — Теперь… контраст. Она наклонила свечу. Первая капля раскалённого воска упала на поясницу Гермионы. Та вскрикнула от резкой, но быстро проходящей боли. — Тише, — ласково прошептала Нарцисса. — Это же просто… маленькое напоминание о том, кто здесь держит свечу. В прямом смысле. Она продолжала свой садистский балет: лёд сменялся воском, холод — жаром. Гермиона металась между мучительным наслаждением и шоком. Потом очередь дошла до Беллатрисы. Та, к удивлению, переносила всё почти молча, лишь издавая низкое рычание. Но её тело говорило само за себя — оно отвечало на каждое прикосновение диким, животным откликом. — Видишь, Гермиона? — не прекращая, говорила Нарцисса. — Она понимает суть процесса. В ней нет твоего глупого сопротивления. Только чистая физиология. Затем Нарцисса велела им перевернуться. И вот, под тёплым светом люстры, на фоне роскошной гостиной, она продолжила урок, уже на их грудях, животах, бёдрах. Кубики льда таяли на горячей коже, а воск застывал причудливыми наплывами, словно чёрные слезы. Завершился «урок» тем, что Нарцисса, поставив свечи, взяла последний, почти растаявший кусочек льда и медленно, с наслаждением провела им по губам сначала Гермионы, потом Беллатрисы. — Всё. Усвоили материал? — спросила она, вытирая пальцы о бархат дивана. — Холод притупляет боль от ожогов, но обостряет всё остальное. Запомните это. Как метафору. А теперь… можете идти отскребать друг с друга мой воск. Совместный труд укрепляет отношения. И она ушла, оставив их лежать на полу — перепачканных, дрожащих и навеки связанных не верёвками, а куда более прочной цепью: общим, шокирующим и порочным опытом, учителем которым была она, и только она.