Сестра моей жены

Картина, открывшаяся Беллатрисе в гостиной Малфой-Мэнор, была настолько идиллической, что у неё даже дыхание на миг спёрло от умиления. На персидском ковре, в луже солнечного света, падающего из витражного окна, Гермиона Грейнджер, облачённая в чёрный кожаный страпон с явно магически усиленными свойствами, с неожиданным рвением трахала её младшую сестру. Нарцисса, забыв о всякой аристократической сдержанности, визжала так, будто на её фамильные драгоценности напала стая диких гиппогрифов, и цеплялась ногтями за дорогой ковёр, оставляя на нём затяжки. — Да, именно так, дрянь! Не останавливайся! — кричала Цисси, запрокинув голову, её идеальная причёска растрепалась в самое милое облачко. Беллатриса, не мешая священнодействию, привалилась к дверному косяку и сделала глубокий глоток из бутылки бурбона. На её лице расцвела благостная, пьяная улыбка. Как же здорово, когда семья проводит время вместе! — Бабы! — радостно взвизгнула она, когда Нарцисса, что-то пробубнив на эльфийском наречии, кончила, обдав бедра жены. — Я вам пойла принесла! Отмечать будем? Гермиона, ошарашенная этим вторжением, замерла, ярко покраснев. Нарцисса, наоборот, медленно приоткрыла глаза, и в них читалось не раздражение, а скорее… одобрение. — Белла, дорогая, — выдохнула она, не меняя позы. — Ты, как всегда, не вовремя. Но идея с алкоголем… на удивление здравая. Нальёшь? Беллатриса, шатаясь, подошла к ним и, присев на корточки, протянула бутылку сестре. Та взяла её изящными пальцами и сделала глоток прямо из горлышка, не глядя. — Грейнджер, — обернулась она к жене, всё ещё сидящей на ней верхом. — Не отлынивай. Я ещё не сказала, что всё кончено. Белла, подвинься, ты загораживаешь свет. Беллатриса послушно отползла на пару метров и устроилась поудобнее, как зритель в партере. — Ну, давай, продолжай, — скомандовала Нарцисса, снова откидываясь на ковёр. — А ты, сестра, не просто сиди. Расскажи что-нибудь похабное. Для атмосферы. Гермиона, поймавшая на себе два пары ожидающих глаз — одну холодную и властную, другую пьяную и весёлую, — поняла, что сопротивляться бесполезно. С глухим стоном она возобновила движения. А Беллатриса, поддавшись творческому порыву, начала с чувством декламировать похабный вариант «Сонеты №130» Шекспира, щедро сдабривая его нецензурными вставками. Нарцисса, лениво попивая бурбон и подвывая сестре, казалась абсолютно счастливой. В её голове, вероятно, уже рождался план на вечер. Что-то связанное с портретами предков, мёдом и страусиными перьями. Гермиона же просто молилась, чтобы у неё хватило сил. И на это. И на всё, что последует за этим. Бутылка бурбона, пущенная по кругу, сделала своё дело. Напыщенность Нарциссы растворилась в алкоголе, оставив лишь томную, пластичную игрушку. Она лежала на ковре, растрепанная и румяная, с блаженной ухмылкой, глядя в потолок. — Ну что, Цисси, — Беллатриса, с пьяным блеском в глазах, обрушилась на сестру, как ураган. Её пальцы впились в бёдра Нарциссы с привычной грубостью, но та лишь лениво ахнула. — Зажигаем по-взрослому? Гермиона, прислонившись к дивану, с облегчением наблюдала за происходящим. Наконец-то не её трахают, а она может просто сидеть и пить вино, как цивилизованный человек. Она даже подняла бокал в немом тосте за пьяную инициативность Беллатрисы. — Давай, Бэлла, — выдохнула Нарцисса, её голос был хриплым и расплывчатым. — Покажи класс, а не то… ах… как там у тебя обычно… «пиздец всему дому»? Беллатриса ответила хриплым смехом и движением бёдер, резким и не оставляющим сомнений в намерениях. Нарцисса взвыла, но не от боли, а от удовольствия, впиваясь ногтями в ковёр. Гермиона с интересом наблюдала за метаморфозой жены. Та самая холодная, расчётливая аристократка теперь извивалась под своей сестрой, отвечая на каждую грубость приглушённым стоном и бранью, которая звучала почти как ласка. — Да, вот так… сука… — бормотала Нарцисса, её глаза были закрыты. — Рви меня, рви на кусочки… Беллатриса, воодушевлённая такой реакцией, удвоила усилия. От её движений по полу ходила волна, чуть не опрокидывая бокал Гермионы. — Нравится, сестрёнка? — рычала она, наклоняясь к уху Нарциссы. — Нравится, когда с тобой обращаются как с последней шлюхой? — Да… — простонала Нарцисса, и в этом звуке была полная, безоговорочная капитуляция. Гермиона отхлебнула вина. Было странно видеть, как твоя грозная супруга превращается в растерзанную, стонущую массу под натиском собственной сестры. Странно, но чертовски забавно. Она даже подумывала предложить Беллатрисе свою зажигалку для большей драмы, но решила не вмешиваться в искусство. Кульминация наступила с оглушительным рёвом Беллатрисы и протяжным, срывающимся криком Нарциссы. После чего в гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием. Беллатриса, выдохшись, рухнула на сестру. Та не стала её отталкивать, а лишь обняла за плечи с неожиданной нежностью. — Ну что… — выдохнула Нарцисса, открыв глаза и встретившись взглядом с Гермионой. — Довольна зрелищем, моя учёная сова? Гермиона улыбнулась и допила вино. — Ещё бы. Лучше, чем магическое телевидение. — Я рада, — слабо улыбнулась Нарцисса. Потом её взгляд упал на уснувшую на её груди Беллатрису. — И раз уж наша гроза уснула… Гермиона, дорогая, будь добра, принеси одеяло. И ещё бутылку. Похоже, мы здесь заночуем. И глядя на эту сцену — двух спящих в обнимку сестёр, одну дикую, другую — сломленную и довольную, — Гермиона поняла, что их семейная идиллия окончательно свела её с ума. Но, чёрт возьми, это был самый весёлый психоз в её жизни. Утро в гостиной Малфой-Мэнор встретило троицу в том же виде, в каком их застала ночь: Беллатриса храпела, раскинувшись на пол-ковра, Нарцисса лежала рядом с закинутой на лоб изящной рукой, а Гермиона, прикорнувшая в кресле, просыпалась от затекшей спины и чувства глубокой сюрреалистичности происходящего. Первой очнулась Нарцисса. Она приоткрыла один глаз, поморщилась от солнечного луча и осознала две вещи: во-первых, её мочевой пузырь подаёт отчаянные сигналы тревоги, а во-вторых, прямо перед ней, в сантиметре от её лица, лежит бездыханное (пока что) тело её старшей сестры. Обычный человек встал бы и побрёл в туалет. Но Нарцисса Блэк была не обычным человеком. В её похмельном мозгу, всё ещё затуманенном вчерашним бурбоном и травкой, созрел план. Не просто решение физиологической проблемы, а жест. Высказывание. Продолжение вчерашнего «урока». С ленивой грацией она приподнялась на локте, её взгляд скользнул по спящей Беллатрисе с видом экспериментатора, выбирающего идеальную точку для инъекции. Затем она с невозмутимым видом королевы, восседающей на троне, приподняла край своей шёлковой ночнушки (кто и когда её надел — было загадкой) и устроилась поудобнее прямо над бедром сестры. Тёплая струя хлынула на кожу Беллатрисы. Та дёрнулась во сне, что-то неразборчиво пробормотала и попыталась отодвинуться, но Нарцисса, не прерывая процесса, просто положила ей на грудь руку, мягко, но недвусмысленно прижимая её к полу. В этот момент проснулась Гермиона. Она протирала глаза, пытаясь понять, не мерещится ли ей это. Но нет. Картина была настолько шокирующей и абсурдной, что её мозг на секунду отказался обрабатывать информацию. Её жена, образец аристократической утончённости, справляла малую нужду на свою сестру, как кот метит территорию. Гермиона просто закрыла глаза. Плотно. Потом открыла. Сцена не изменилась. Тогда она снова их закрыла, решив, что, возможно, если не видеть происходящее, оно исчезнет. Она слышала лишь довольный вздох Нарциссы, закончившей своё дело, и недовольное хрюканье Беллатрисы, которая, так и не проснувшись, просто перевернулась на другой бок, размазывая по ковру свежую лужу. Нарцисса с удовлетворением наблюдала за этим, затем поднялась и, поправив ночнушку, посмотрела на Гермиону. — Не смотри так испуганно, дорогая, — сказала она голосом, полным утренней хрипоты и сарказма. — Это просто ещё один способ напомнить ей о субординации. Более… наглядный. А теперь будь добра, вызови домовика. Пусть уберёт. И принеси мне кофе. Чёрный. И очень крепкий. И она потянулась с таким видом, будто только что совершила нечто совершенно обыденное, вроде утренней медитации. Гермиона, всё ещё не в силах открыть глаза, поняла, что её жизнь достигла нового уровня абсурда. Теперь в их отношениях появился ещё и уринальный компонент. И, что самое страшное, она уже почти была к этому готова. Почти. Нарцисса вернулась с совещания в Министерстве, где ей пришлось три часа выслушивать, как магглорождённые чиновники коверкают название её фамильного герба. Она мечтала только о тишине, бокале ледяного шардоне и абсолютном одиночестве. Но, войдя в гостиную Малфой-Мэнор, она обнаружила звенящую тишину. Слишком звенящую. Никаких взрывов из подвала, никакого шуршания пергаментом из кабинета. Это было подозрительно. Она скинула мантию, щёлкнула пальцами, чтобы эльф принёс вино, уселась в своё кресло и закурила, включив для успокоения нервов Вивальди. Но тревога не уходила. Где её две личные катастрофы? Ответ пришёл спустя полчаса. Дверь с треском распахнулась, и на пороге возникли они. Вернее, вползли. Гермиона и Беллатриса, держась друг за друга, как два пьяных матроса, вошли в гостиную. От них разило дешёвой травой и хмелем. Гермиона пыталась напевать что-то неразборчивое, а Беллатриса, увидев сестру, радостно замахала ей бутылкой какого-то зеленоватого зелья. — Цииисиии! — просипела Беллатриса, едва не падая. — Мы тебя ждааали! Нарцисса медленно выдохнула дым. Вивальди играл на фортепиано, но в её голове звучала только оглушительная тишина ярости. Она встала. Её движения были обманчиво плавными. — Мои дорогие, — её голос был тихим и сладким, как сироп с цианидом. — Вы, я вижу, хорошо провели время. — О да! — Гермиона, обычно такая скромная, расплылась в дурацкой улыбке. — Мы были в этом новом лагере для гоблинов! Там такие штуки курят! Нарцисса подошла к ним вплотную. Она взяла бутылку из рук Беллатрисы, внимательно её изучила и с силой швырнула в камин. Стекло со звоном разбилось. — Лагерь для гоблинов, — повторила она. — Вы, две представительницы одного из древнейших родов, ползали по гоблинской помойке и курили бог знает что. Прекрасно. Идеально. И тут её терпение лопнуло. Она схватила Гермиону за волосы и Беллатрису за воротник и потащила их, спотыкающихся и мычащих, в спальню. Её сила, подогретая яростью, была нечеловеческой. — Вы вели себя как последние сквибы, — шипела она, швыряя их на огромную кровать. — Значит, и обращаться я с вами буду соответствующим образом. Что последовало дальше, было не столько сексом, сколько актом устрашающего наказания. Это была ярость, выливавшаяся через пальцы, укусы и царапины. Нарцисса не ласкала, а метила их, как звери метят территорию, оставляя на коже синяки и ссадины. Она была жестока, холодна и безжалостна. Она заставляла их плакать, унижала и доводила до исступления, пока от их пьяного веселья не осталось и следа, а остались лишь слёзы, дрожь и полное, животное подчинение. Когда её гнев наконец иссяк, она отстранилась, тяжело дыша, и посмотрела на результат своих трудов. Две её «катастрофы» лежали на помятой простыне, перепачканные, плачущие и жалкие. И тут в её душе что-то дрогнуло. Не жалость — Блэки не знают такого чувства. Но некое подобие… ответственности. Как за нерадивых, но всё же своих питомцев. Она вздохнула. — Ну что вы распустили нюни, как первокурсницы на первом балу, — сказала она, и её голос уже не был ледяным. В нём появилась знакомая всем им ядовитая нежность. — Встали. Марш в ванную. С вас сейчас воняет дешёвым зельем и позором. Она, всё так же властно, но уже без злобы, погнала их по коридору. В огромной мраморной ванне она сама, с неожиданной тщательностью, принялась отмывать их. Она терла спину Гермионе мочалкой с ароматом роз, а Беллатрисе оттирала сажу с лица, ворча: — Доигрались, идиотки? Теперь я ваша нянька. Если в следующий раз пойдёте в гоблинский притон, возьмите меня с собой. По крайней мере, научу вас выбирать приличные наркотики. Гермиона и Беллатриса молча сидели в тёплой воде, позволяя ей себя мыть, как детей. И в этом странном ритуале очищения, после жестокого наказания, была своя, извращённая гармония. Они были её монстрами. Её проблемой. И её собственностью. А уход за собственной собственностью — это не жалость. Это долг. Нарцисса, удовлетворившись тем, что отмыла своих подопечных до скрипа и уложила в постель с видом сурового, но справедливого гувернанта, наконец отправилась в свою опочивальню. Её одолевала благородная усталость: воспитывать идиоток — труд нелёгкий. Она заснула с чувством выполненного долга, даже не подозревая, что её «ученицы» обладают выносливостью тараканов и когнитивными способностями золотых рыбок. Примерно через час, когда по дому разливалась благоговейная тишина, из спальни донеслись приглушённые шорохи. — Она спит? — прошептала Гермиона, чей мозг, благодаря гоблинским наркотикам, уже успел частично стереть память о недавнем унижении. — Храпит, как лошадь, — с уверенностью доложила Беллатриса, высунув голову в коридор. — Пошли покурим еще. Я ещё одну штуку прихватила. И две «вымытые до скрипа» дуры, как пара провинившихся школьниц, прокрались на балкон. Беллатриса с торжествующим видом извлекла из кармана халата заветную трубочку с каким-то лиловатым дымящимся веществом. — Это от того гоблина с одним глазом! Говорит, отшибает так, что ты себя Мерлином чувствуешь! Что было дальше, сложно описать словами. Действие наркоты оказалось настолько мощным, что Гермиона, обычно рассудительная, начала хохотать до слёз, глядя на горшок с геранью. — Смотри, Бэлла, — она давилась от смеха, — он же… он же похож на твоего дядю Блэка в тот день, когда он сел на волшебную палочку! Беллатриса, которая уже вовсю развалилась в шезлонге, фыркнула так, что чуть не подавилась дымом. — Ага! Только у дяди усы торчком были! А у этого горшка… а у этого горшка листик-чубчик! Охренительный! Они ржали как две гиены после веселящего газа. Они смеялись над всем: над звёздами («Смотри, одна мигает, как Аргус Филч, когда на него попадет луна!»), над скульптурой единорога в саду («Бедолага, рог-то у него куда-то делся! Как у Снейпа после того, как мы ему зелье подсыпали!») и особенно над мыслью о спящей Нарциссе. — Представляешь, — всхлипывала Гермиона, — она проснётся, такая вся идеальная, а мы тут… а мы тут как две дебилки хуйней занимаемся! Это показалось им верхом юмора. Хохот стоял такой, что с ближайшего дуба слетела сова. А в это время в спальне… Нарцисса не спала. Она лежала с закрытыми глазами, и на её лице застыла маска ледяной ярости. Донесшийся с балкона хохот и дурацкие диалоги не оставляли сомнений: её урок не пошёл впрок. Но на этот раз она не стала врываться с криками. Она медленно поднялась, подошла к окну и отодвинула занавеску ровно настолько, чтобы наблюдать. Она смотрела на них — на этих двух взрослых, могущественных волшебниц, которые вели себя как дебилки на каникулах. И в её голове рождался новый, куда более изощрённый план наказания. Не ярости. Не грубой силы. А чего-то такого, что заставит их почувствовать себя по-настоящему глупо. Она отпустила занавеску и вернулась в постель с тонкой улыбкой. Пусть веселятся. Завтра утром она подарит им такой похмельный синдром, по сравнению с которым гоблинские наркотики покажутся детским лепетом. Она заставит их переводить магические трактаты на язык племени троллей. Без палочек. Или заставит убирать весь особняк… зубными щётками. Мысль об этом была настолько прекрасна, что Нарцисса наконец заснула. С крепким, здоровым сном садиста, который знает, что завтра будет очень, очень весело. А идиотский хохот с балкона стал для неё лишь колыбельной. Следующий день Нарцисса встретила в кресле гостиной, безупречная, как всегда. Но в воздухе висела не утренняя свежесть, а статическое напряжение перед грозой. Она не просто ждала. Она предвкушала. Дверь отворилась с тихим скрипом. На пороге замерли две виноватые фигуры. Гермиона пыталась сделать вид, что ничего не произошло, Беллатриса же шла с нагловатой ухмылкой, которая мгновенно сползла с её лица, как только она встретилась взглядом с сестрой. Нарцисса не стала тратить время на слова. Слов было сказано достаточно вчера. Её палочка была в руке быстрее, чем любая из них успела моргнуть. — Петрификус Тоталус! Два тела одеревенели, застыв в неуклюжих позах. В глазах Беллатрисы вспыхнула ярость, в глазах Гермионы — животный страх. Нарцисса медленно поднялась и, не сводя с них ледяного взгляда, подошла к каминной полке, где лежал изящный, но безжалостный на вид хлыст с тонким металлическим наконечником. — Вчерашний урок, похоже, не усвоился, — её голос был тихим и ровным, словно она комментировала погоду. — Значит, нужна более… выразительная методика. Она обошла их, изучая, как лучшие места для удара. Затем, без предупреждения, хлыст со свистом рассек воздух. Щёлк! Красная полоса проступила на спине Гермионы поверх вчерашних синяков. Она не могла закричать, но её глаза закатились от шока и боли. — Тебе, моя учёная жена, должно быть стыдно больше всех, — сказала Нарцисса, нанося второй удар, уже по ляжкам Беллатрисы. Та лишь глухо хрипела, ярость в её глазах сменялась шоком. — Ты умна. Ты должна была знать лучше. Щёлк! Щёлк! Она не выбирала, кого бить. Она методично, с холодной жестокостью, наносила удары то одной, то другой. Хлыст оставлял на коже тонкие, жгучие полосы. Металлический наконечник впивался особенно больно, оставляя кровоподтёки. Это не была слепая ярость. Это был ритуал. Каждый удар был словом в её монологе: «Я. Здесь. Главная. Вы. Моя. Собственность». Она била их по спинам, по бёдрам, по ягодицам. Когда чары паралича стали ослабевать, она просто приказала: «Не двигаться». И они не смели ослушаться, замирая под градом ударов, их тела вздрагивали от каждого прикосновения хлыста. Вскоре их кожа покрылась алым узором из перекрещивающихся линий. Дыхание стало прерывистым, по щекам текли слёзы бессилия и боли. Нарцисса дышала ровно, лишь на её лбу выступила лёгкая испарина. Наконец она остановилась. Не потому, что устала, а потому, что урок был усвоен. Она подошла к ним вплотную, провела пальцем по свежей ране на плече Гермионы, заставив её вздрогнуть. — Теперь вы чисты, — прошептала она. — Вся дрянь выгорела через эти полосы. Вся глупость выбита из вас. Запомните этот узор. Это моя подпись. Она отступила на шаг, позволяя заклятию окончательно рассеяться. Гермиона рухнула на колени, рыдая. Беллатриса, шатаясь, опёрлась о стену, её тело пылало, а в глазах бушевала буря из унижения и странного, животного уважения. — А теперь, — голос Нарциссы снова приобрёл привычные повелительные нотки, — идите и умойтесь. И не смейте мазать эти раны. Я хочу на них смотреть. Она повернулась и ушла, оставив их в разбитом состоянии на полу гостиной. Боль была не просто наказанием. Она была языком, на котором она с ними разговаривала. И сегодня они услышали её в полной мере.