Сестра моей жены

Нарцисса снова пришла первой. И снова в особняке царила зловещая тишина. На этот раз её терпение лопнуло окончательно. Она не просто села в кресло — она начала метаться по гостиной, как раненый тесак. Даже её любимая травка, которую она забила с яростью дровосека, не могла унять дрожь в пальцах. «Две идиотки, два дня подряд… Это уже не невинное развлечение, это вызов моему авторитету!» — мысленно рычала она, затягиваясь так глубоко, что закашлялась. И тут с улицы донёсся звук. Сначала приглушённый хохот, потом — громкий, истеричный визг, явно принадлежавший Беллатрисе. Нарцисса подскочила к окну и отдернула занавеску. Картина, открывшаяся её взору, была достойна кисти художника-сюрреалиста. На лужайке перед особыняком, под присмотром каменных грифонов, её жена и её сестра, обнявшись как две пьяные гарпии, пытались танцевать. Танцевать у них получалось так же хорошо, как у тролля — вышивать крестиком. Гермиона, с венком из сорванных с клумбы орхидей на голове, шаталась и пела что-то про маглов, а Беллатриса, с размаху шлёпнувшись на траву, заливалась таким ржачем, что, казалось, вот-вот сдохнет. — Ну всё, — с тихим, ледяным бешенством прошипела Нарцисса. — Всё, две сучки. Всё. Она швырнула окурок в общую сторону лужайки (не долетел, увы) и, не помня себя от ярости, выбежала на улицу. Она была в домашних шёлковых тапочках и вечернем халате — образец аристократической ярости. — ГРЯЗНОКРОВКА! Нерадивая жена! — её крик пронзил вечерний воздух. — ВЫ СОВСЕМ ОХРЕНЕЛИ?! Гермиона и Беллатриса замерли, как сурикаты, застигнутые врасплох. Увидев разгневанную Нарциссу, несущуюся на них с лицом Медузы, они попытались сбежать. Это привело к тому, что они, всё ещё обнявшись, повалились в кусты роз. — Мы… мы просто гуляли! — попыталась соврать Гермиона, выплевывая лепесток. — Гуляли?! — взревела Нарцисса, подбегая к кусту. — Вы по моим владениям гуляете, как последние бомжи! Вы портите фамильные розы! И ты, — она повернулась к Беллатрисе, которая пыталась незаметно доесть какую-то травинку, — ты что это жуёшь? Это же удобрение для пиявок! — Вкусно! — радостно сообщила Беллатриса. Нарцисса схватила обеих за шиворот и потащила к дому. Это было нелегко: они были мокрые от росы, перепачканы землёй и постоянно норовили поскользнуться и увлечь её за собой. — Пусти, Цисси, мы же веселимся! — упиралась Беллатриса. — Я сейчас покажу тебе веселье! — рычала в ответ Нарцисса, запихивая её в дверь. — Я тебе таким букетом веселья по голове отвешаю, что ты до следующего полнолуния будешь вспоминать! В итоге она засунула их в дом, захлопнула дверь и, тяжело дыша, облокотилась о косяк. Её халат был в траве, причёска растрепана, а на лице красовалась единственная в жизни эмоция чистого, безраздельного бешенства. Гермиона и Беллатриса сидели на полу в прихожей, смотря на неё испуганными глазами. — Ну всё, — выдохнула Нарцисса. — Всё, твари. Можете не объясняться. Сегодня вы моете всё. От чердака до подвала. Зубными щётками. И да поможет вам Мерлин, если я найду хоть одну пылинку. Она развернулась и пошла наверх, оставляя за собой шлейф ярости и дорогих духов. А две её «катастрофы» переглянулись. И, несмотря на страх, на их лицах промелькнула одна и та же мысль: «А ведь это того стоило». Процесс «очищения» зубными щётками занял несколько часов и закончился тем, что Беллатриса чуть не съела мыло («Оно шипит так забавно!»), а Гермиона оттирала портрет Финеаса Найджелуса Блэка до дыр, пытаясь удалить пятно, которого там не было. Они валились с ног от усталости, но зов гоблинского кайфа был сильнее. — Она же спит, — уверенно заявила Беллатриса, достав из тайника (под горшком с тем самым «дядей Блэком») новую, ещё более подозрительную на вид трубочку. — После таких истерик она всегда храпит, как пьяный тролль. И они, как заведённые, поползли на балкон. Новое вещество оказалось настолько мощным, что они начали слышать звуки. Гермионе почудилось, что крик филина — это на самом деле плач Добби, а Беллатрисе показалось, что ветер в листве шепчет ей комплименты на французском языке. Их счастливый хохот снова разнёсся по ночи. А Нарцисса… Нарцисса не спала. Она стояла в тени задрапированной двери, наблюдая за ними. На её лице не было ярости. Было холодное, безраздельное презрение и решимость. Слова были бессмысленны. Физическая боль вчерашнего дня тоже не сработала. Значит, нужен был метод, который ударит в самую суть их убогого веселья. Она выйдет к ним не как надзиратель, а как нечто неотвратимое. Как сама судьба. Она вышла на балкон так тихо, что они заметили её лишь тогда, когда её тень упала на них. Хохот замер в горле. Гермиона попыталась спрятать трубочку за спину, а Беллатриса, по старой привычке, полезла за несуществующей палочкой. Нарцисса не сказала ни слова. Она просто подошла, выбила трубочку из рук Гермионы ногой и швырнула её через перила в ночь. Потом она взяла Гермиону за подбородок, заставив её подняться. — Ты, — прошептала она, и в её голосе звенела сталь, — сегодня была главной заводилой. Значит, с тебя и начнём. Она развернула её лицом к перилам, пригнула и, не церемонясь, задрала ночнушку. Пальцы её второй руки резко, без прелюдий, вошли в Гермиону. Та вскрикнула от неожиданности и боли, вцепившись в железные прутья. — Не нравится? — спросила Нарцисса, двигая пальцами с жестокой методичностью. — А курить гоблинскую дрянь — нравится? А ржать на лужайке, как сумасшедшая гиена, — нравилось? Она не ждала ответа. Она трахала её пальцами, стоя на балконе, под холодными звёздами, а Беллатриса смотрела на это, заворожённая и парализованная, с открытым ртом. Когда с Гермионой было покончено, и она, обмякнув, сползла на пол балкона, Нарцисса повернулась к сестре. В её глазах горел холодный огонь. — А ты, сестричка, — она стирала пальцы о шелк своего халата, — была молчаливым соучастником. Что хуже. Она набросилась на Беллатрису с той же безжалостной эффективностью. Прижала её к стене, и пальцы, ещё влажные от Гермионы, вонзились в неё. Беллатриса, всегда такая буйная, на этот раз не сопротивлялась. Она стояла, подавшись вперёд, и издавала хриплые, прерывитые звуки. Не от боли. От осознания полного, тотального поражения. Нарцисса делала это молча. Только её тяжёлое дыхание и приглушённые стоны её «жертв» нарушали ночную тишину. Это был не секс. Это был акт метки. Акт напоминания: этот балкон, этот дом, они сами — всё это её территория. Закончив, она отступила, оставив их обеих — одну на полу, другую у стены — разбитыми, униженными и странным образом опустошёнными. — Теперь, — сказала она, и её голос снова был гладким и холодным, — можете идти спать. И если я ещё раз учую этот запах, я буду не пальцами разбираться. А тем, что первое попадётся под руку. Понятно? Она развернулась и ушла, как призрак. А две её пленницы остались на балконе, под холодными звёздами, с одним лишь вопросом: что же, чёрт возьми, она имела в виду под «первым, что попадётся под руку»? И почему от этой мысли им стало одновременно страшно и… жутко интересно? Замерзающие и униженные, Гермиона и Беллатриса несколько минут молча сидели на холодном полу балкона, приходя в себя. И тут Гермиона, с трудом поднимаясь на дрожащие ноги, прошептала: — Так… а у меня-то косяк остался. Припрятала на чёрный день. Беллатриса, у которой отчаяние всегда сменялось анархией быстрее, чем она успевала моргнуть, тут же оживилась. — Да?! — её глаза загорелись маньяческим блеском. — Ну, чёрный день уже настал, по-моему! Давай, грязнокровка, зажигай! Что она нам сделает? Ещё раз оттрахает? Так мы уже к этому привыкли! Их логика была безупречной в своей идиотизме. Они снова закурили. На этот раз их хохот был тише, с налётом истерики и бравады. Они смеялись над Нарциссой, над собой, над всей этой сумасшедшей ситуацией. А Нарцисса… Нарцисса не спала. Она сидела в кресле в гостиной с чашкой чая и слушала этот приглушённый смех. И на её лице расцветала улыбка. Не яростная, а довольная. Наконец-то. Наконец-то они перешли все границы. Это давало ей карт-бланш на самые радикальные меры. Она поднялась и прошла в оранжерею, где росла особенная, магически усиленная крапива, которую она использовала для… воспитательных целей. Когда она снова появилась на балконе, в руках у неё был не хлыст, а пук жгучей зелени. Гермиона и Беллатриса, увидев её, попытались сделать вид, что просто любуются звёздами, но было поздно. — Ах, мои непутёвые баловницы, — голос Нарциссы был сладок, как сироп. — Я вижу, вам не хватает… острых ощущений. Позвольте мне обогатить ваш опыт. Она не стала их связывать верёвками. Она использовала заклинание, которое прижало их к полу балкона спинами вверх, сделав их абсолютно беспомощными. — Этот метод, — пояснила она, с наслаждением проводя пучком крапивы по пояснице Гермионы, — я подсмотрела у одной старой знахарки. Говорят, он отлично прочищает мозги. Гермиона взвыла, когда жгучие волоски впились в её кожу, оставляя красные, пылающие полосы. Беллатриса, видя это, начала материться, но её ругань быстро перешла в визг, когда крапива коснулась её ягодиц. Нарцисса работала методично, с видом садовника, пропалывающего грядки. Она прошлась крапивой по их бёдрам, по задним поверхностям ног, создавая на их коже сложный, жгучий узор. Боль была не пронзительной, как от хлыста, а разлитой, мучительной и унизительной. — Ну как? — ласково спрашивала она, пока они извивались под её руками. — Кайф ещё тот? Правда, что гоблинская дрянь и в подмётки не годится? Но на этом она не остановилась. Когда их кожа пылала от ожогов, она бросила крапиву и приставила к каждой из них по очереди свой изящный сапожок, нажимая на самые воспалённые места. — А теперь, — прошептала она, — чтобы закрепить материал… И снова её пальцы нашли свою цель, войдя в них с той же холодной жестокостью. Боль от крапивы смешивалась с болью и удовольствием от проникновения, создавая невыносимую, огненную гремучую смесь. Они кричали уже не от боли или наслаждения, а от полной потери себя, от стирания границ между мучением и экстазом. Закончив, Нарцисса развязала заклятье. Они не побежали. Они просто лежали, плача и смеясь одновременно, их тела пылали, а души были вывернуты наизнанку. — Запомните этот вечер, — сказала Нарцисса, вытирая руки о носовой платок. — В следующий раз, когда вам захочется принести в мой дом гоблинскую заразу, вспомните вкус крапивы. И моих пальцев. Она ушла. А Гермиона и Беллатриса ещё долго лежали на балконе, глядя в ночное небо. И впервые за долгое время у них не возникло ни малейшего желания курить. Единственным кайфом, который они хотели, был кайф от её наказания. Они окончательно поняли: они не просто любовницы или жертвы. Они — её зависимые. А она — их единственный дилер. *** Прошёл месяц относительного затишья. Нарцисса даже начала подумывать, что её «воспитательные меры» возымели действие. Вечером она решила вознаградить Гермиону за примерное поведение. Не нежностями, конечно — это не в её стиле. Скорее, интенсивным, властным сексом на бархатном диване в гостиной. Она вгоняла пальцы в Гермиону с такой точностью и силой, что та вцеплялась в обивку, пытаясь не кричать слишком громко. Всё было чинно, благородно и доведено до автоматизма. — Ну что, Грейнджер, — с лёгкой усмешкой произнесла Нарцисса, чувствуя, как тело под ней напрягается. — Признавайся, скучала по… строгому руководству? В этот самый момент дверь в гостиную с треском распахнулась. На пороге, шатаясь, стояла Беллатриса. От неё пахло дешёвым коньяком и победой. В руке она сжимала полупустую бутылку, которой размахивала, как знаменем. — А вот и я! — проорола она, с трудом фокусируя взгляд на сцене на диване. — Что, без меня тут развлекаетесь? Непорядок! Гермиона взвизгнула и попыталась прикрыться, но Нарцисса, не вынимая пальцев, лишь обернулась через плечо с выражением глубочайшего раздражения на лице. — Белла, — её голос был острее лезвия бритвы. — Ты что, специально выискиваешь самые неудачные моменты? У тебя талант. — Я тебе щас покажу талант! — Беллатриса, пошатываясь, подошла к дивану и ткнула бутылкой в направлении сестры. — Это мой коньяк! И моя… ну, она тоже почти моя! — она кивнула на смущённую Гермиону. Нарцисса медленно, с театральным вздохом, вынула пальцы из Гермионы и села на диване, с невозмутимым видом поправляя халат. — Во-первых, «твоя» — это глагол, — заметила она. — Во-вторых, это коньяк из погреба Люциуса, так что он фамильный. А в-третьих… — она взглянула на Беллатрису с убийственным сарказмом, — если ты хочешь присоединиться, можно было просто попросить. А не врываться, как тролль на чаепитие. Беллатриса на секунду задумалась, переваривая информацию. Её пьяный мозг с трудом справлялся с логическими построениями. — Присоединиться? — переспросила она. — А… а можно? — Уже поздно, — фыркнула Нарцисса. — Ты испортила момент. Атмосферу не вернуть. Теперь всё пропало. — Что пропало? — не унималась Беллатриса, плюхнувшись на ковёр и сделав глоток из горлышка. — Я могу создать атмосферу! — Она попыталась что-то напеть, но получилось только неразборчивое мычание. Гермиона, всё ещё красная как рак, смотрела на эту сцену и понимала, что её жизнь — это абсурдная пьеса, где она играет главную роль без права выхода из образа. Нарцисса, видя, что пьяную сестру не унять, махнула рукой. — Знаешь что? Ладно. Раз уж ты здесь… — Она повернулась к Гермионе. — Продолжаем. А ты, Белла, сиди и смотри. Как наказание за несвоевременное вторжение. И не шуми. И она снова принялась за Гермиону, совершенно игнорируя присутствие сестры. Беллатриса же, вместо того чтобы обидеться, устроилась поудобнее на полу, как ребёнок перед телевизором, и начала комментировать происходящее с пьяной непосредственностью: — О, так её, Цисси! Давай сильнее! Эх, жаль, у меня коньяк заканчивается, вот бы попкорна… Нарцисса время от времени бросала на неё убийственные взгляды, но в целом это был самый странный и комичный секс в истории их трисама. С обилием алкоголя, комментариев и полным отсутствием романтики. Когда всё закончилось, Нарцисса, вытирая руки, изрекла: — Ну вот. Надеюсь, ты довольна, Белла? Ты получила своё шоу. — Ага, — довольно бубнила та, уже почти засыпая на ковре с пустой бутылкой в обнимку. — Клёво было… В следующий раз… с попкорном… Нарцисса и Гермиона переглянулись. И в этот раз даже у Нарциссы дрогнул уголок губ. С этими двумя идиотками скучно точно не будет. Просто иногда хочется их убить. Но чуть-чуть. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие окна столовой, казался Гермионе Грейнджер личным оскорблением. Каждый луч был отточенным лезвием, вонзающимся прямо в глазные яблоки. Даже пылинки, плясавшие в воздухе, двигались слишком громко. Она сидела за полированным дубовым столом, пытаясь придать своему лицу выражение, которое можно было бы озаглавить «Я — собранная волшебница, а не вчерашняя участница шабаша на балконе». Это удавалось плохо. В висках отдавалось ровным стуком, а на языке привкус, будто она целовала дожигатель в котле «Ночного рыцаря». Напротив, сгорбившись над чашкой чернейшего кофе, сидела Беллатриса Блэк. Её обычно взъерошенные волосы сегодня напоминали гнездо, атакованное особенно злобной птицей. Она не произносила ни слова, лишь изредка вздрагивала, когда из кухни доносился какой-нибудь звук. А с кухни доносилось нечто. Сначала настойчивое бульканье, потом металлический лязг, затем приглушённое ругательство. — Что она там делает? — прошептала Гермиона, и её собственный голос показался ей слишком громким. Беллатриса медленно подняла на неё взгляд, в котором читалась первобытная пустота. — Говорила… что-то про суп. Очищение огнём. Или через желудок. Не помню. Гермиона с сомнением посмотрела в сторону кухни. Идея того, что Беллатриса Лестрейндж добровольно готовит еду, а не зелья пыток, была более сюрреалистичной, чем их вчерашние разговоры с гномом о мировой политике. Внезапно бульканье сменилось шипением и тревожным запахом гари. Беллатриса вскочила и бросилась на кухню. Гермиона, движимая любопытством и остатками самосохранения, последовала за ней. Картина, открывшаяся им, была достойна кисти безумного художника. Беллатриса стояла перед плитой, на которой дымилась огромная кастрюля. В одной руке она сжимала поварёшку, как волшебную палочку, а другой листала древний фолиант с заголовком «Тёмные искусства кулинарии: от борща до аконита». — Не хочет загущаться! — выкрикнула она, заметив Гермиону. — Я добавила всё, что полагается! Корень мандрагоры для аромата, паутинные лапки для текстуры… а оно вот! Гермиона рискнула заглянуть в кастрюлю. Содержимое напоминало болотную жижу после особенно неудачного трансгрессирования. От него шёл пар, пахнущий серой и старой надеждой. — Беллатриса, — осторожно начала Гермиона, — мандрагора в супе может вызвать… энтузиазм. Вплоть до самопроизвольного пения. — Именно! — воодушевилась Белла. — Чтобы жизнерадостно было! В этот момент скрипнула парадная дверь. На пороге кухни замерла Нарцисса. Вид у неё был такой, что и Гермиона, и Беллатриса на мгновение забыли про провалившийся кулинарный эксперимент. Нарцисса Малфой, эталон стиля и холодной элегантности, стояла, пошатываясь, прислонившись к косяку. Её идеально уложенные волосы были сбиты на один бок, макияж слегка размазан, а дорогое платье помято. Но главным были туфли. На левой ноге — изящная лодочка на каблуке-шпильке лакового чёрного цвета. На правой — такая же по фасону, но невыносимо яркого, ядовито-розового оттенка. Она молча обвела взглядом кухню, остановившись на дымящейся кастрюле, Белле с поварёшкой и Гермионе с выражением крайней степени недоумения на лице. — Что это? — хрипло спросила Нарцисса, жестом указывая на кастрюлю. — Суп! — с гордостью объявила Беллатриса. — Очищающий. — Он очищает помещение путём эвакуации всех присутствующих из-за едкого дыма? — уточнила Нарцисса и, не дожидаясь ответа, прошла к столу, тяжело опустилась на стул и спрятала лицо в ладонях. — Боже мой… У меня в голове гоблины куют доспехи. А вы… вы почему такие тихие? И прибрались? Гермиона и Белла переглянулись. — Мы… старались не шуметь, — тихо сказала Гермиона. — Думали, тебе плохо. Нарцисса подняла голову. Её глаза были стеклянными, но в них проглядывала тень той самой безумной искры, что была вчера. — Плохо? Дорогая, я провела лучшую ночь с момента окончания войны. Правда, помню только, как танцевала на столе в «Дырявом котле» и объясняла какому-то маглорождённому архитектору прелести готических фронтонов… А потом мы искали вторую туфлю. Очевидно, не нашли. Она сняла розовую туфлю и с отвращением поставила её на стол. — Пришлось одолжить у розовой феи, которая, кажется, обиделась и улетела. Беллатриса фыркнула, а потом засмеялась — хриплым, неожиданно живым смехом. Гермиона не смогла сдержать улыбку. Абсурдность ситуации разрядила напряжение. — Ладно, — Нарцисса с трудом поднялась. — Этот… суп… лучше заклясть на небытие, пока он не ожил и не съел кота. А я закажу у эльфов нормальную еду. И кофе. Море кофе. Она посмотрела на своих невероятных компаньонок — бывшую узницу Азкабана и бывшую Золотую Девочку Ордена Феникса, объединённых общим похмельем и парой разноцветных туфель. — И знаете что? — добавила она, уже направляясь к гостиной. — В следующий раз травку будем курить в моём саду. Там мягче падать.