Сестра моей жены

В особняке Блэков царила тишина. Не благородная, а подозрительная, звенящая, словно воздух перед ударом молнии. Прошёл месяц с тех пор, как Нарцисса своим извращённым педагогическим талантом навела относительный порядок. Месяц, когда Гермиона погрузилась в изучение фамильных гримуаров, а Беллатриса, кажется, забыла дорогу в оранжерею с удобрениями для пиявок. Сам особняк, казалось, выдохнул, привыкая к спокойствию. Нарцисса, возлежавшая в ванне с лепестками лунного лотоса, почти поверила в идиллию. Аромат жасмина и её собственного превосходства пьянил. Именно этот покой и был нарушен — не грубым звуком, а едва уловимой вибрацией в магической ауре дома. Приглушённый, знакомый до тошноты хохот, донёсшийся прямиком с чердака. «Неужели? — Мысль была обездвиживающе холодной. — У них выработался иммунитет к страху? Или к рассудку?» Она поднялась из воды медленно, с театральной грацией разгневанной богини. Капли стекали с её тела, как с мраморной статуи. Шёлковый халат, накинутый на плечи, прилип к влажной коже. Она не шла — она плыла по коридорам, ведомая ядовитым запахом жжёной полыни и гоблинского перца. На чердаке, в царстве пыли и теней предков, творился знакомый хаос. Беллатриса, с сигаретой-самокруткой из свитка «Устава Магинготта» в зубах, пыталась научить запылённый рыцарский доспех танцевать танго. Гермиона, увенчанная короной из паутины, с полной серьёзностью вела диспут с чучелом филина. — …иными словами, твой онтологический статус весьма двусмыслен, — убеждала она стеклянный глаз птицы. Филин молчал. Его молчание было красноречивее любых аргументов. Скрип открывающейся двери заморозил идиотическое веселье. На пороге, залитая сзади лунным светом, стояла Нарцисса. Её фигура была силуэтом абсолютной власти. — Мои цветочки, — её голос был слаще яда цикуты. — Чердак. Какое трогательное возвращение к истокам. Пахнет, правда, не родовитостью предков, а немытыми гоблинами. Но это можно исправить. Беллатриса попыталась спрятать «сигарету» и обожгла пальцы. Гермиона застыла с открытым ртом, не выпуская лапу филина. — Мы… ароматерапия! — выдавила Гермиона. — Изучали… влияние пыли на когнитивные процессы! — Пыль? — Нарцисса сделала шаг вперёд. Её босые ноги не издавали ни звука. — Вижу, когнитивные процессы у вас и вовсе остановились. Она выхватила у Беллатрисы дымящуюся самокрутку, изучила её с видом знатока и швырнула в сторону портрета сурового прадеда. Тот фыркнул дымом. — Слова, как я вижу, снова потеряли для вас ценность. Боль в прошлый раз — тоже. — Нарцисса провела рукой по воздуху. К ней с полки прилетела длинная, гибкая розга из чёрного дерева. — Значит, пора лишить вас последнего утешения. Магии. Глаза обеих женщин округлились от животного ужаса. Лишиться магии — это было страшнее любой порки. — Белла, ты — заводила. Покажи сестре пример смирения. Прижатая леденящим взглядом, Беллатриса с рыданием наклонилась над дубовым сундуком. Первый удар розги был не столько болезненным, сколько шокирующим. Вместе с жгучей полосой на теле её покинуло ощущение магии — та самая внутренняя сила, квинтэссенция волшебства. Осталась лишь пугающая, зияющая пустота. Нарцисса работала молча, методично, с видом скучающего мастера. Каждый удар был выверенным актом унижения. Гермиона, наблюдавшая за экзекуцией сестры, скулила от страха ещё до того, как розга коснулась её самой. Когда обе они, всхлипывая, лежали на пыльном полу, а их кожа пылала под тонкой тканью, Нарцисса остановилась. Но в её глазах вспыхнул новый, куда более опасный огонь. — Слова — ничто. Боль — мимолётна. Магия вернётся, — прошепелявила она, медленно обходя их. — Но есть нечто более прочное. Память. Память вкуса. Память позора. Она остановилась перед Беллатрисой. — Ты всегда тянула в рот всякую дрянь, сестра. Испей же теперь из источника самой сути. Источника моего права на тебя. Она принудила Беллу встать на колени. Не силой, а одной лишь неотвратимостью своего взгляда. И затем, глядя ей прямо в глаза, с ледяной театральностью, совершила акт предельного унижения. Тёплая струя оросила лицо, губы, закрытые веки Беллатрисы. — Глотай, — прозвучал тихий, стальной приказ. — Каждая капля — это клеймо. Моё клеймо. Беллатриса, давясь рыданиями, подчинилась. Это было не насилие, а ритуал — сакральный акт осквернения, ломающий волю глубже любой пытки. Затем Нарцисса повернулась к Гермионе. Та смотрела на неё с ужасом, в котором читалось проклятое понимание. — Твоя очередь, жена. Ты жаждала знаний — познай последнюю истину о себе. Истину о том, что ты — моя. Гермиона закрыла глаза, когда та же участь постигла её. Это был не просто физический акт. Это была метка, выжженная в самой душе. Горький эликсир власти и подчинения, стиравший последние границы. Нарцисса вытерла руки о шелк халата, её лицо было спокойно. — Теперь вы отмечены. Изнутри. Ваша жажда будет обращена только ко мне. А теперь… встаньте. Идите за мной. Урок закрепляется на практике. Она вышла, оставив дверь открытой. Приглашение в её спальню — алтарь абсолютной власти — висело в воздухе. Гермиона и Беллатриса молно поднялись. Их связывала не просто провинность — их связывало совместно испитое унижение, странная и ужасная близость. — Ну что, Грейнджер, — хрипло прошептала Беллатриса, — похоже, твой «чёрный день» только начался. Не говоря ни слова, они поплелись на зов своей мучительницы и повелительницы. Их старая жажда исчезла, растворившись в новой, куда более тёмной и всепоглощающей зависимости. Казалось бы, после чердака с его «клеймением» любое разумное существо надолго бы завязало с дурацкими затеями. Но разум никогда не был сильной стороной Беллатрисы Лестрейндж, а Гермиона Грейнджер, похоже, окончательно потеряла берега в этом сумасшедшем доме. На следующий вечер они снова оказались на балконе. Воздух был прохладным, звёзды — ядовито-яркими. — Послушай, — Беллатриса трясла перед носом ошеломлённой Гермионы каким-то кристаллическим веществом, от которого слезились глаза. — Это же финальный аккорд! Абсолют! Говорят, после этого видишь лик самого Мерлина в трусах в горошек! — Белла, мы же… после вчерашнего… — попыталась возразить Гермиона, но её взгляд уже затуманился от любопытства. — Именно после вчерашнего! — воскликнула Беллатриса с маньяческим блеском в глазах. — Это как контраст! Сначала унижение, потом — просветление! Она же нас уже всём, чем можно, клеймила! Что она ещё сделает? Повторит? Так мы уже привыкли! Логика была, как всегда, безупречной в своём идиотизме. Через пять минут балкон окутало облаком едкого дыма, пахнущего горелой резиной и радугой. Гермионе почудилось, что каменные грифоны у подножия особняка подмигнули ей, а Беллатриса начала уверять, что слышит, как растёт трава, и это очень неприличный звук. Идиотию нарушила не тень, не скрип двери. Нарушила тишина. Абсолютная, звенящая тишина, в которой щёлчок зажигалки Нарциссы прозвучал как выстрел. Она стояла в дверном проёме. Не в халате. На ней был идеально скроенный чёрный костюм, волосы убраны в строгую причёску, а в руках — не розга, не крапива. В её изящных пальцах был маленький, изысканный флакон из тёмного стекла. — Мои дорогие, — её голос был тихим, ровным и от этого в тысячу раз страшнее любого крика. — Я вижу, вы решили поставить рекорд. По скорости самоуничтожения. Я не могу это не оценить. Она сделала шаг на балкон. Гермиона и Беллатриса попятились к перилам, как загнанные зверьки. — Я применяла слова. Боль. Унижение. Лишала вас магии. Ставила клеймо. — Она медленно приближалась, покачивая флакончиком. — Вы восприняли это как приглашение к игре. Что ж. Игры окончены. Она остановилась в сантиметре от них. От неё пахло морозом и дорогими духами. — Это, — она подняла флакон, — не яд. Это не наказание. Это… обнуление. Эликсир тотального очищения. Один глоток — и вы забудете. Забудете вкус этой дряни. Забудете вкус моего гнева. Забудете тот кайф, который вы ищете в этом дыму. Вы станете чистыми листами. Скучными, послушными и абсолютно пустыми. Глаза Гермионы и Беллатрисы округлились от настоящего, животного ужаса. Забыть всё? Весь этот угар, всю боль, всё унижение, которое стало уже частью их сумасшедшей жизни? Стать пустыми? Это было страшнее смерти. — Нет… — выдохнула Гермиона. — Нарцисса, нельзя! — взвыла Беллатриса, падая перед ней на колени. — Мы всё поняли! Честно! — О, я в этом не сомневаюсь, — Нарцисса присела на корточки, чтобы быть с ними на одном уровне. Её лицо было почти нежным. — Вы всё поняли. Но вам всё равно. Ваша зависимость сильнее разума. Что ж. Я исцелю вас от неё. Радикально. Она взяла Беллатрису за подбородок. — Рот открывай, сестрёнка. Напоследок. В этот момент случилось неожиданное. Гермиона, которую все считали лишь пассивной жертвой, вдруг рванулась вперёд и выбила флакон из руки Нарциссы. Стекло разбилось о каменный пол балкона, и прозрачная жидкость мгновенно испарилась с шипением. Наступила мёртвая тишина. Беллатриса застыла с открытым ртом. Нарцисса медленно, очень медленно подняла на Гермиону взгляд. В её глазах не было ярости. Был… интерес. — Интересно, — прошептала она. — Защита своего порока. Это новый уровень. Внезапно она рассмеялась. Это был холодный, но искренний смех. — Ладно. Вы победили. Вы оказались сильнее моего самого сильного зелья. — Она выпрямилась. — Что ж. Если я не могу вас исцелить… я буду вашим единственным дилером. Вашим личным адом и раем. Она развернулась и пошла прочь, но на пороге обернулась. — Завтра. Оранжерея. Будем экспериментировать с новой партией… травы. Под моим контролем. Без самодеятельности. Понятно? Они молча кивнули, не в силах вымолвить слово. Когда дверь закрылась, Беллатриса выдохнула: — Чёрт… А я уже испугалась, что мы станем нормальными. Гермиона, всё ещё дрожа, неуверенно улыбнулась. — Знаешь, а идея с контролируемым экспериментом… звучит не так уж и плохо. Они сидели на холодном полу, смотрели на звёзды и понимали, что их безумная игра с Нарциссой вышла на новый уровень. Уровень, с которого уже не было пути назад. И это было страшно. И безумно интересно. Казалось, после инцидента с «эликсиром забвения» должен был наступить мир. Но для Беллатрисы и Гермионы «мир» был синонимом «скуки». Их мозг, повреждённый попеременно гоблинской дрянью и унижениями от Нарциссы, выдал новую гениальную идею: «А что если курить не для бунта, а… для вдохновения?» Повод нашёлся быстро — Гермиона «закончила» реорганизацию фамильной библиотеки (переставила три книги с полки на полку), а Беллатриса «прополола» оранжерею (съела три сорняка и один ценный мухомор). Вечером, чувствуя себя героинями труда, они устроили лагерь прямо в бальном зале. — Это — для креативности! — объявила Беллатриса, зажигая здоровенную курительную трубку, сделанную из голенища сапога Кракокрака. — Искусство требует жертв! И дыма! — Совершенно верно, — поддержала её Гермиона, уже натянув на голову абажур в виде тиары. — Мы стимулируем когнитивные процессы. Это научный эксперимент! Через полчаса бальный зал напоминал филиал сумасшедшего дома. Гермиона пыталась научить портреты предков решать квадратные уравнения, а Беллатриса, разложив на паркете «картину» из горсти орехов и носка, убеждённо доказывала ей, что это — шедевр в стиле «магического абстракционизма». Их торжество нарушил не звук, а… запах. Нежный, утончённый аромат дорогих духов, который вдруг перебил вонь горелого сапога. Нарцисса стояла на пороге. На ней был не халат, а идеальный деловой костюм, а в руках — не розга и не флакон, а… старомодный фонограф. — Поздравляю, — сказала она без предисловий. — Вы достигли дна. И пробили его. Бунтовать — скучно. Творить под дурманом — банально. Вы просто два скучающих идиотки. А это лечится только одним — трудотерапией. Она поставила фонограф на пол, завела его, и зазвучала бравурная, невыносимо бодрая маршевая музыка. — Во-первых, — Нарцисса перерезала взглядом попытку Беллатрисы что-то сказать, — вы не просто получите порку. Вы получите её под аккомпанемент. Каждый шлепок — в такт. Это дисциплинирует. Она махнула рукой, и прочная шелковая лента с висящих портьер обвила запястья обеих дебоширок, притянув их друг к другу спинами. — Во-вторых, — продолжила она, подходя к ним с какой-то маленькой изящной коробочкой, — наказание должно быть не только болезненным, но и… красивым. Это же бальный зал. Она открыла коробочку. Внутри лежала рассыпчатая субстанция нежно-золотистого цвета. — Пыльца фейринового кактуса, — пояснила Нарцисса, с наслаждением обмакивая в неё ладонь. — Не ядовита. Но невероятно щиплющая для… чувствительной кожи. С этими словами она провела намазанной ладонью по оголённым животам своих жертв. Те взвыли в унисон — смесь боли от щиплющей пыльцы и унижения от нелепой ситуации была огненной. — А теперь — к классике, — Нарцисса взяла со стола длинную линейку из чёрного дерева. — Под музыку, господа! Раз, два! Раз, два! И пошло-поехало. Она отшлёпала их этой линейкой — не с яростью, а с убийственной методичностью, строго в такт унылому маршу. Беллатриса и Гермиона, прижатые друг к другу, подпрыгивали и yxaли, а фонограф трещал, усугубляя сюрреализм происходящего. Но финальный аккорд был главным. Когда кожа на их мягких местах запылала румянцем, а пыльца впиталась, вызывая лёгкое жжение, Нарцисса остановила музыку. — И наконец, — она снова подошла к ним вплотную, её пальцы, ещё в щиплющей пыльце, скользнули вниз, между их бёдер, — чтобы вы поняли раз и навсегда. Любой ваш «кайф» — это жалкая пародия на то, что могу дать вам я. И она доказала это. Холодно, расчётливо, виртуозно. Её пальцы были не лаской, а продолжением наказания — инструментом, который доводил до исступления, смешивая боль от порки, щиплющий огонь пыльцы и принудительное, унизительное удовольствие. Они кричали уже не от боли, а от полной потери себя, от осознания, что их поймали в ловушку, из которой не хочется вырываться. Когда она их отпустила, они рухнули на паркет, тяжело дыша. — Вот видите? — Нарцисса вытерла руки о носовой платок. — Можно и искусством заниматься, и уравнения решать… но по моим правилам. Следующий «научный эксперимент» — без моей санкции — закончится тем, что я заставлю вас вылизать весь паркет в особняке. Зубными щётками. Понятно? Они молча кивнули, не в силах вымолвить ни слова. Нарцисса ушла, оставив их лежать среди разбросанных орехов и одного носка под безмолвными взглядами портретов. — Знаешь, — прохрипела через минуту Беллатриса, — а эта её идея с музыкой… это был настоящий перформанс! Гермиона, всё ещё красная как рак, слабо улыбнулась. — Да… и уравнения… кажутся теперь такими скучными. Они переглянулись. В их глазах не было раскаяния. Был лишь немой вопрос: «Что же она придумает в следующий раз?» И предвкушение. Дикое, нездоровое, порочное предвкушение. Возвращение Нарциссы Малфой из Министерства Магии напоминало триумфальное шествие цезаря. Она провела день, ломая хребты политическим оппонентам, перекраивая бюджетные статьи в свою пользу и заставляя трепетать целые отделы. Её настроение было превосходным, почти милосердным. Она даже купила по дороге дорогих шоколадных троллей — жест, беспрецедентный по своей щедрости. Эта иллюзия разбилась о дверь особняка. Вернее, о облако едкого дыма с примесью запаха жжёной пластмассы и анархии, которое встретило её в прихожей. Величественная улыбка сползла с её лица, уступив место маске ледяного, безраздельного бешенства. Она шла по коридору, и с каждым шагом её каблуки отбивали дробь похлеще, чем молотки гоблинов-кузнецов у неё в голове на прошлое утро. Картина на балконе была до боли знакомой, но от этого не менее возмутительной. Гермиона и Беллатриса, обнявшись, сидели в клубах малинового дыма, исходящего от какого-то хрустального шара. Беллатриса вдохновенно дирижировала зажигалкой, а Гермиона с умным видом делала пометки на обоях перьевой ручкой. — …и как мы видим, — вещала Гермиона, — квантовая запутанность частиц дыма явно указывает на необходимость реформы системы магического образования! — Абсолютно верно! — подхватила Беллатриса. — И ещё он вкусный! Пахнет… победой! Нарцисса замерла в дверях, сложив руки на груди. Её молчание было страшнее любого заклинания Авада Кедарва. — Победа, — повторила она ледяным тоном. — Пахнет победой. Интересно. А мне пахнет поражением. Поражением моего воспитательного гения. Две «учёные» вздрогнули и застыли, как кролики перед удавом. Хрустальный шар выпал из рук Беллатрисы и покатился по полу. — Мы… мы всего лишь… анализировали политологические аспекты… — начала Гермиона. — Молчать! — голос Нарциссы не повысился, но приобрёл такую плотность, что воздух задрожал. — Вы анализировали содержимое своих черепных коробок, и пришли к выводу, что они идеально подходят для использования в качестве горшков для моих кактусов! Она медленно прошлась по балкону, её взгляд выжигала следы на полу. — Я весь день ломаю копья в Министерстве, чтобы содержать этот дворец в порядке, а вы… вы два сборища протоплазмы, умудряетесь превратить его в бар для отбросов! Вы — моё личное министерство хаоса! И знаете что? С хаосом надо бороться его же методами! Она не стала их хватать. Она щёлкнула пальцами. Свистнув, с карнизов слетелись два огромных портьерных шнура с кистями и, извиваясь как змеи, обвили женщин, приковав их спинами к перилам балкона. — Раз уж вы так любите балкон, — сладко прошипела Нарцисса, — то сегодняшний сеанс терапии пройдёт здесь. На свежем воздухе. Она подошла к Беллатрисе. — Ты, сестра, любишь дирижировать? — Нарцисса провела по её щеке длинным ногтем. — Сейчас я тебе устрою дирижирование нервными импульсами. И она устроила. Её руки были быстры и безжалостны. Это не было любовью или даже насилием в привычном смысле. Это был акт абсолютного вандализма на территории их собственных чувств. Она доводила их до пика, до исступления, а затем останавливалась, оставляя на грани, и начинала снова, смешивая боль от верёвок, холод ночного воздуха и шокирующие прикосновения. — Ну что, Грейнджер? — она дышала в ухо Гермионе, чьё тело выгибалось в немом крике. — Где твои квантовые частицы? Чувствуешь, как они запутываются? Потом она перешла к Беллатрисе. — А у тебя, Белла, какая на вкус победа? Горькая? Как слёзы? Когда они, обессиленные, повисли на верёвках, Нарцисса отступила на шаг, с удовлетворением окидывая их взглядом. — Завтра, — объявила она, — с первыми лучами солнца, вы отправитесь со мной в Министерство. Я продемонстрирую коллегам, каких успехов добилась в области укрощения строптивых. Вы будете сидеть в приёмной и вязать. Без единого звука. А если я услышу хоть шёпот — вечером мы повторим этот мастер-класс. Но уже с участием моей новой трости с шипами. Она развернулась и ушла, оставив их привязанными к перилам под холодными звёздами. Гермиона и Беллатриса молча смотрели в ночь. — Знаешь, — хрипло прошептала Беллатриса, — а ведь её методы… они действительно эффективны. — Да, — выдохнула Гермиона. — После такого и правда не хочется курить. Хочется… чтобы это повторилось. И они снова переглянулись. В их глазах не было ни капли раскаяния. Лишь твёрдая решимость завтра утром найти самые красивые спицы для вязания. Под балконом Малфой-мэнора, в зарослях некогда ухоженных, а ныне подозрительно буйных кустов волчьей ягоды, царила атмосфера гнусного заговора. Гермиона и Беллатриса, вооружившись самодельной кальей из тыквы-горлянки и старого шланга от пылесоса, устроили себе штаб-квартиру. — Гениально! — шёпотом восхищалась Беллатриса, у которой от дыма глаза стали похожи на блюдца с голубым киселем. — Она же никогда не посмотрит под балкон! Это же слепое пятно! Как у… у… того, кто слепой! — Парадигма восприятия, — кивнула Гермиона, с важным видом поправляя очки, сползшие на кончик носа. — Аристократический взгляд направлен ввысь, на звёзды, либо внутрь, на собственное величие. Низменное — вне фокуса. Мы в безопасности. Их «безопасность» пахла как смесь сгоревшего пластика, мятной жвачки и отчаяния. Тыква-горлянка булькала, издавая звуки, похожие на агонию водяного, а дым был такого ядовито-зелёного цвета, что даже волчья ягода вокруг начала сворачиваться в трубочку. — Чувствуешь? — Беллатриса выдохнула струйку дыма в сторону особняка. — Это запах свободы! Побега! — Запах побега скорее напоминает горящую изоляцию, — возразила Гермиона, но тут же отвлеклась, пытаясь поймать пролетавшего мимо светлячка, который, как ей почудилось, морзянкой передавал ей комплименты на латыни. Их блаженство длилось ровно до того момента, когда с балкона прямо над их головами раздался изысканный, леденящий душу звук — звонок хрустального колокольчика. Из-за резной балюстрады плавно склонилась Нарцисса. На ней был неглиже из серебристого шёлка, а в руках она держала небольшую, но явно магическую лорнетку. Она поднесла её к глазу и устремила взгляд прямо в их «убежище». — Ну-ну, — раздался её голос, сладкий, как сироп, и острый, как бритва. — Какие милые гномики завелись в моих палисадниках. И какие… дымящиеся. Гермиона и Беллатриса застыли в позах, достойных таблички «Осторожно, идиоты». Беллатриса с застывшей на полуслове ухмылкой, Гермиона — с пойманным в кулак светлячком. — Мы… мы проводим инспекцию корневой системы! — выдавила Гермиона, пытаясь придать своему лицу выражение учёного агронома. — Корневой системы? — Нарцисса навела лорнетку на тыкву-кальян. — Интересная методика. Агро-духовые практики? Или просто два немытых тела отравляют мою флору? Она не стала спускаться. Она просто щёлкнула пальцами. В ту же секунду земля под Гермионой и Беллатрисой ожила. Корни волчьей ягоды, плюща и даже пара особенно злобных роз оплели их с ног до головы, как лианы, прижав друг к другу в весьма компрометирующей позе. Тыква-кальян с громким бульканьем ушла под землю, как будто её отозвали в преисподнюю. — Раз уж вы так любите низменное, — продолжила Нарцисса, с наслаждением наблюдая за их беспомощными попытками вырваться, — то и наказание ваше будет… приземлённым. Следующим её жестом из-под балкона вынырнули два садовых гнома с откровенно садистскими ухмылками. В руках они сжимали не инструменты, а огромные кисти из крапивы. — Эти милые ребята, — пояснила Нарцисса, — займутся ландшафтным дизайном. Вашего ландшафта. И началось. Гномы, хихикая, принялись с усердием обрабатывать крапивой всё, до чего могли дотянуться, — лодыжки, спины, и без того пылающие от стыда ягодицы. Это было больно, унизительно и до абсурда смешно. — Ай-яй-яй! Пошлые твари! — визжала Беллатриса, извиваясь в объятиях корней. — Это… ах!.. нарушение прав… ох!.. магических существ! — пыталась кричать Гермиона. Нарцисса тем временем спустилась в сад, грациозно обходя лужи и кусты. В руках у неё появился длинный, гибкий плетистый стебель. — Тише, тише, мои цветочки, — она провела стеблем по щеке Гермионы. — А теперь — кульминация. Поскольку вы решили устроить подпольный клуб, его и закрывать будем под открытым небом. И она принялась за дело с холодной, хирургической точностью. Её пальцы скользили по их телам, заставляя вздрагивать от контраста — жгучая боль от крапивы смешивалась с шокирующими прикосновениями. Она использовала их же связанное состояние, корни и крапиву как часть этого извращённого ритуала. Гномы тем временем продолжали своё дело, создавая адский, сюрреалистический аккомпанемент. — Ну что, Грейнджер? — дышала она в ухо Гермионе. — Где твоя парадигма восприятия теперь? Сфокусировалась? — Белла, милая, — перешла она к сестре, — как на вкус побег? Все ещё сладок? Когда всё закончилось, Нарцисса отступила. Корни ослабли, выпустив двух совершенно разбитых, покрытых крапивными ожогами и странно оживлённых женщин. Гномы с поклоном растворились в сумраке. — Запомните, — сказала Нарцисса, вытирая руки о бархатный лепесток. — В моих владениях нет слепых пятен. Есть только места, которые я пока ещё не удосужилась украсить вашим унижением. Приберите здесь. И… проветритесь. Она развернулась и ушла в особняк. Гермиона и Беллатриса лежали на земле, глядя на звёзды. — Знаешь, — прохрипела Беллатриса, — а гномы… это был новый поворот. — Да, — выдохнула Гермиона. — И крапива… довольно бодрит. Они переглянулись. В их глазах снова не было раскаяния. Лишь немой вопрос: «Где мы спрячемся в следующий раз?». И предвкушение. Потому что даже крапивные гномы под балконом были лучше, чем скучная трезвость. Тишина в спальне Нарциссы была такой же безупречной, как и её маникюр. В огромной кровати она спала, как античная богиня — величественно и неподвижно. Рядом, прижавшись к ней во сне, посапывала Гермиона, умиротворённая после предыдущего «воспитательного сеанса». Казалось, ничто не может нарушить этот покой. Ничто, кроме скрипа половицы и шепота, похожего на шипение перегретого котла. — Грейнджер… Эй, грязнокровка… — из темноты выползла тень Беллатрисы. Она подкралась к кровати с мастерством, достойным лучшего применения. — Не спит она… смотри… Она ткнула в щёку Нарциссы пером из собственной причёски. Та не шелохнулась. Воодушевлённая, Беллатриса переключилась на Гермиону. — Гермиона… У меня тут косяк… — она прошептала ей прямо в ухо. — Настоящий, гоблинский… «Ночной кошмар» называется… Говорят, от него Мерлин таблицу умножения забывал… Гермиона во сне что-то пробормотала про «недостаточно рецензируемых источников», но её рука уже автоматически потянулась к свёртку, который Белла сунула ей под нос. Как две сомнамбулы, они, не просыпаясь до конца, поползли на балкон. Через пять минут оттуда уже валил дым цвета грозовой тучи и доносились приглушённые хихиканья. — Видишь? — Беллатриса тыкала пальцем в луну. — Я же говорила — она квадратная! Это правительство скрывает! — Не квадратная, а… многогранная! — спорила Гермиона, пытаясь надеть на голову пустой горшок от орхидеи. — Это символизирует полицентричность магической парадигмы! Их вопли, смех и кашель наконец пробились сквозь сон Нарциссы. Но на этот раз она не проснулась с ледяной яростью. Что-то щёлкнуло. Какая-то последняя капля переполнила чашу её терпения, и чаша эта оказалась наполнена не гневом, а чистым, концентрированным безумием. Дверь на балкон отворилась беззвучно. На пороге стояла Нарцисса. Но это была не та Нарцисса, что читала лекции о клейме и дисциплине. Это было нечто иное. Её волосы были растрёпаны, в глазах горел дикий, незнакомый огонь, а на губах играла безумная ухмылка. — Вечеринка? — произнесла она хриплым, прокуренным голосом, которого они никогда от неё не слышали. — А меня, что, не звали? Невежливо. Гермиона и Беллатриса онемели. У Беллатрисы изо рта выпал «косяк», а Гермиона замерла с горшком на голове. Нарцисса подошла, подняла самокрутку, затянулась так, что глаза её на мгновение закатились, и кашлянула. — Дрянь, — выдохнула она дымом. — Но… с характером. Она плюхнулась между ними на пол, отобрала у ошеломлённой Гермионы горшок и швырнула его через перила. — Слушайте сюда, вы, два болвана, — её речь была быстрой и смазанной. — Я тут всю жизнь пашу как лошадь, поддерживаю фамильную честь, а вы… вы тут веселитесь без меня? Это мой дом! Мой балкон! И мой… мой… — она потыкала пальцем в пространство, — адреналин! И тогда случилось немыслимое. Она не стала их наказывать. Она присоединилась к ним. — Ты, Белла, всегда была дурой, — заявила она, хватая сестру за плечи. — А ты, Грейнджер, — занудой. А знаете, что нужно двум дурам и зануде? Правильно! И она начала их целовать. Не с властью и холодным расчётом, а с той же безумной, хаотичной энергией, с которой они курили. Это был не акт доминирования. Это был беспорядок. Треш. Угар. Она валила их на пол, смеялась хриплым смехом, её руки были везде, её поцелуи жгли сильнее любой крапивы. Гермиона и Беллатриса, парализованные шоком, сначала не сопротивлялись, а потом… втянулись. Их мозги, и так перегруженные дурманом, окончательно отключились. Это было странно, дико, неправильно и до чертиков весело. Балкон превратился в эпицентр абсурда. Три когда-то враждующие волшебницы, теперь представлявшие собой клубок конечностей, смеха и дыма, катались по полу под звёздами. В какой-то момент Нарцисса, запыхавшись, остановилась и, обняв обеих, прошептала: — Знаете что? Вы — ужасные. Ужасные, идиотские, непутёвые… но вы мои. И если уж сходить с ума, то только вместе. Поняли? Они поняли. Они поняли, что проиграли, выиграв главный приз — обезумевшую Нарциссу, которая оказалась самым сильным наркотиком из всех. Утром их нашли спящими переплетенными балконе. Нарцисса просыпалась последней. Она посмотрела на двух спящих идиоток, на разгром, на себя в запылённом шёлковом халате… и рассмеялась. Это был чистый, беззлобный смех. Потом она встала, потянулась и сказала уже своим обычным, холодным тоном: — Ну что, две козы? Просыпайтесь. Сегодня моем балкон. Зубными щётками. А вечером... — она сделала паузу, и в её глазах мелькнула та самая безумная искра, — вечером я достану из погреба то, что покрепче. После отбытия дневной каторги в Министерстве (Гермиона пыталась навести порядок в архивах, а Беллатриса — в отделе магических катастроф, что закончилось одним большим архивом катастроф), Гермиона вышла на улицу с чувством глубокого морального истощения. У ворот её уже поджидала Беллатриса. Глаза её горели знакомым маньяческим блеском, а из кармана плаща подозрительно дымилось. — Грейнджер! Идеальный момент! — прошипела она, хватая Гермиону за рукав. — Цисси укатила на светский раут к этим занудам-Лестрейнджам! Весь вечер! У меня тут припасён «Сон разума»… Говорят, от него начинаешь понимать язык ковров! Пошли! Гермиона, чья воля была окончательно подточена месяцами жизни в сумасшедшем доме, лишь покорно вздохнула. — Белла, в прошлый раз после «Сна разума» ты три часа объясняла плюшевому дракону основы квантовой магии. — И что? Он понял! Я видела по его глазам! Логика, как всегда, была железной. Через полчаса они сидели на балконе Малфой-мэнора, передавая друг другу дымящуюся самокрутку размером с булыжник. Дым был фиолетовым и пах жжёными перьями. — Ощущаешь? — Беллатриса выдохнула дым кольцами, которые сложились в подобие лица разгневанного домового. — Это… это вибрации вселенной! — Это вибрации твоего голосового аппарата, — попыталась буркнуть Гермиона, но её перебило. — Смотри! — Беллатриса указала на луну. — Она сегодня в чепчике! Это к чему бы? — К тому, что ей холодно, — не выдержав, выдала Гермиона. — Белла, может, хватит? Нарцисса вернётся… — Расслабься! Её там накормят канапе и скучными разговорами, она вернётся сонная, как сурок! В этот момент с улицы донёсся звук роскошного автомобиля, а затем — щелчок каблуков по мостовой. Но это были не уверенные шаги Нарциссы. Они были другими — мужскими, тяжёлыми. Из темноты возникла высокая, надменная фигура в тёмном плаще. Луциус Малфой. Он поднял голову, его холодные глаза сузились, увидев двух развалившихся на его фамильном балконе женщин в облаке фиолетового дыма. Наступила мёртвая тишина. Беллатриса застыла с самокруткой на полпути ко рту. Гермиона попыталась сделать вид, что изучает звёзды, но её выдал истеричный ик. Люциус медленно, с театральным недоумением, поднял монокль. — Лестрейндж? Грейнджер? — его голос был тише шороха змеиной кожи, но от этого в тысячу раз страшнее. — Я, конечно, знал о… либеральных взглядах моей бывшей супруги… но чтобы до такой степени… превратить балкон в притон? — Мы… это… ароматерапия! — выдавила Гермиона, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Ароматерапия, пахнущая гоблинским борделем, — безжалостно парировал Луциус. Он сделал паузу, и в его глазах вспыхнул ледяной огонёк. — Нарцисса, видимо, слишком мягка с вами. Но я… я исправлю это упущение. У меня как раз нашлись старые друзья… из Азкабана. Они обожают… наводить порядок. В этот момент из-за его спины вышли двое здоровенных мужчин с пустыми глазами и палочками наизготовку. Бывшие Пожиратели Смерти. Гермиона и Беллатриса вцепились друг в друга, их баловство моментально испарилось, сменившись животным страхом. Но тут раздался новый звук — яростный скрежет тормозов. Из такси вылетела Нарцисса. Вид у неё был не сонный, а яростный. Она, кажется, почуяла неладное на магическом уровне. — Люциус! — её крик пронзил ночь. — Что ты делаешь на моей территории?! Она встала между ним и балконом, как разъярённая львица. — Я навожу порядок, который ты не в состоянии обеспечить, — холодно ответил Луций. — Порядок? — фыркнула Нарцисса. — Ты сейчас узнаешь о порядке! Она развернулась к двум ошарашенным дебоширкам. — А ВЫ ДВЕ… — её взгляд был страшнее взгляда Луциуса. — СЕЙЧАС ЖЕ МАРШ В ДОМ! И ПРИГОТОВЬТЕСЬ… К САМОМУ УЖАСНОМУ В ВАШЕЙ ЖИЗНИ! Гермиона и Беллатриса бросились внутрь, как ошпаренные. Нарцисса же повернулась к бывшему мужу. — Мой дом. Мои правила. Мои идиотки, — прошипела она. — И если кто-то будет их воспитывать, то это буду я. Понятно? А теперь проваливай. И забери своих упырей. Луций, видя непоколебимую ярость в её глазах, с достоинством отступил. Нарцисса зашла в дом, захлопнула дверь и облокотилась на неё. Гермиона и Беллатриса сидели на полу в прихожей, дрожа. — Ну всё, — выдохнула Нарцисса. — Всё, твари. Луциус Малфой. Это переходит все границы. Вы заслужили самое страшное наказание. Она выдержала паузу. — Завтра… мы идём на шопинг. В магловский торговый центр. И вы будете носить мои сумки. Без магии. И комментировать каждый мой наряд. И мы будем там ВЕСЬ ДЕНЬ. Лица Гермионы и Беллатрисы вытянулись в маске настоящего, неподдельного ужаса. Магловский шопинг без магии? Это было страшнее Азкабана, крапивы и гномов вместе взятых. — И да, — добавила Нарцисса с садистской улыбкой. — Я надену туфли на шпильках. Она развернулась и пошла наверх, оставив их в тихом отчаянии. Беллатриса медленно повернулась к Гермионе. — Грейнджер… она всё-таки сошла с ума. — Да, — прошептала Гермиона. — Но это наш сумасшедший дом. И наш сумасшедший дилер. И в этом был свой, совершенно извращённый, уют.