Сестра моей жены

В спальне Нарциссы пахло дорогим коньяком, дорогими духами и дорогим предательством. После демонстративного «урока» с Тонкс в гостиной, Нарцисса, казалось, и не думала успокаиваться. Её пальцы всё ещё обвивали запястье племянницы, когда она вела её по коридору, оставляя за спиной двух остолбеневших зрительниц. — Тётя Цисси, — попыталась было шутливо огрызнуться Тонкс, но в её голосе проскальзывала неуверенность, — а куда это мы? Урок этикета продолжается? — Молчи, — отрезала Нарцисса, входя в спальню и захлопывая дверь прямо перед носом у Беллатрисы и Гермионы, которые, как призраки, последовали за ними. Теперь они стояли по ту сторону дубовых створок, слушая доносящиеся из-за них звуки. Не крики ярости, а… другие. Шёпот. Смех Тонкс – уже не испуганный, а заинтригованный. Сочный звук поцелуя. Шуршание срываемой одежды. Беллатриса прильнула ухом к дереву. — Чёрт, Грейнджер… Она её… Она действительно её… Гермиона стояла, как вкопанная, сжимая кулаки. Это была не просто сцена ревности. Это было чувство глубочайшего ущемления, вытеснения с самой желанной территории – территории внимания Нарциссы. За дверью Нарцисса вела себя иначе, чем с ними. Не было холодной, методичной жестокости. Была какая-то… животная, почти любопытствующая страсть. Как будто Тонкс была для неё новой, незнакомой игрушкой, чьи механизмы она с наслаждением изучала. — Ты всегда так паясничала, племянница, — слышался её сдавленный, хриплый шёпот. — Такая шумная. Неугомонная. Давай посмотрим, как ты шумишь, когда тебя лишают дара речи. Раздался сдавленный стон Тонкс, затем её смех, переходящий в прерывистый вздох. Гермиона не выдержала. Она тихо толкнула дверь. Она была незаперта. Картина, открывшаяся им, была одновременно прекрасной и ужасающей. Нарцисса, с растрёпанными волосами и горящими глазами, держала Тонкс, прижатую к стене. Её движения были не просто властными – они были одержимыми. Она не наказывала, она… поглощала. А Тонкс, вся изогнувшись, отвечала ей с той же дикой энергией, цепляясь за её плечи. Нарцисса заметила их в дверном проёме. Она не остановилась. Наоборот, её глаза встретились с глазами Гермионы, и в них читался вызов. Смотри, – говорил этот взгляд. Смотри, что ты теряешь. Смотри, как легко мне обойтись без тебя. Она наклонилась к шее Тонкс, заставив ту выгнуться ещё сильнее, и прошептала так, чтобы было слышно им: — Видишь? Они стоят там, как побитые собаки. Им хочется быть на её месте. Но сегодня их место – за дверью. Это было самое изощрённое наказание. Не боль, не унижение трудом, а принудительное наблюдение. Они были зрителями в самом желанном для них спектакле, где главную роль играла не они. Нарцисса довела Тонкс до исступления, а потом, не отпуская её, повернулась к дверям. — Всем хватит. Но не сегодня. А теперь… исчезните. Она щёлкнула пальцами, и дверь с грохотом захлопнулась перед самыми носами Беллатрисы и Гермионы, на этот раз наглухо запертая заклятьем. Они стояли в пустом коридоре, в полной тишине, если не считать приглушённых стонов за дверью. Беллатриса медленно сползла по стене на пол. — Вот сука… — прошептала она беззлобно, с почтительным ужасом. — Она нас… отфутболила. По-настоящему. Гермиона присоединилась к ней. В её глазах не было слёз. Был холодный, ясный ужас от осознания простой истины: их зависимость от Нарциссы была сильнее, чем когда-либо. Потому что теперь они знали – её милость можно не только заслужить, но и легко, в одно мгновение, потерять. И эта мысль жгла сильнее любой крапивы. Тишина в особняке Блэков после небольшого отъезда Тонкс была звенящей. Слишком звенящей. Для Беллатрисы и Гермионы это прозвучало как приглашение к хулиганству. — Наконец-то! — Беллатриса, словно демон, вынырнула из потайного отделения в комоде с бутылкой фамильного вина и свёртком с чем-то дымящимся. — Эта рыжая заноза свалила! Цисси на собрании до ночи! У нас, Грейнджер, карт-бланш! Гермиона, чьи моральные устои были давно и бесповоротно подмыты жизнью в этом сумасшедшем доме, лишь виновато вздохнула. — Белла, в прошлый раз после этого вина ты пыталась заклинанием «Авада Кедавра» оживить вяленую рыбу. — И что? Она дёргалась! Это был прогресс! Логика, как всегда, была железной. Вскоре балкон окутало сизое марево, пахнущее винным перегаром и горелыми травами. Они сидели, развалившись на полу, передавая друг другу бутылку и самокрутку, скрученную из страниц «Теории магического права». — Понимаешь, — философски заметила Гермиона, тыкая пальцем в небо, — все звёзды… они квадратные. Это маглы скрывают. — Не квадратные, а… пушистые! — возразила Беллатриса, пытаясь поймать пролетавший мотылёк, который, как ей казалось, был министром магии в прошлой жизни. — И они все про нас говорят! Их идиллию нарушил не звук, а резкий, леденящий порыв ветра. Дверь на балкон распахнулась, и в проёме возникла Нарцисса. Вид у неё был не просто гневный. Он был истощённым, яростным и по-настоящему опасным. Она только что провела шесть часов, разбирая магические бюрократические проволочки, и её терпение лопнуло окончательно. — Мои дорогие, — её голос был тихим, хриплым от усталости и налитым таким ядом, что воздух застыл. — Я провела день, разгребая дерьмо глупцов. И прихожу домой, в свой оплот порядка и утончённости… а что я вижу? Она медленно вошла на балкон, её каблуки отстукивали смертельную дробь по каменным плитам. — Я вижу два немытых тела, отравляющих мою атмосферу. Опять. Беллатриса попыталась спрятать бутылку за спину, но только пролила вино на себя. Гермиона сделала вид, что углублённо изучает узор на перилах. — Мы… анализировали химический состав… — начала она. — МОЛЧАТЬ! — рёв Нарциссы был настолько внезапным и мощным, что с ближайшего дерева слетела стая птиц. — Слова закончились. Закончились ВЧЕРА. Сегодня — только язык действий. Она не стала искать розги или крапиву. Её оружием стали её собственные, изящные и невероятно сильные руки. Она схватила Беллатрису за волосы и резко пригнула её к полу. — Ты любишь курить, сестрёнка? Любишь этот дурман? — её ладонь со всей силы опустилась на мягкое место Беллатрисы, и тотчас же на тонкой ткани ночнушки проступила алая полоса. Удар был оглушительно громким. — Я научу тебя другому дурману! Дурману боли! Она отшлёпала её с такой яростью, на какую была способна. Это не было методичным наказанием. Это был срыв. Выплеск всей накопленной за день ярости. Каждый шлепок был звонким, унизительным и по-настоящему болезненным. Беллатриса визжала, но не от одной боли — от шока и дикого возбуждения, которое всегда рождала в ней ярость сестры. Затем она повернулась к Гермионе. Та попыталась отползти, но Нарцисса была быстрее. Она наступила ногой на подол её халата, пригвоздив к месту. — А ты, моя учёная жена! Ты, с твоим интеллектом! — она вцепилась в Гермиону, повалила её на колени и её ладони обрушились на её плоть с той же неистовой силой. — Где твоя логика сейчас? Где твои когнитивные процессы?! Гермиона кричала, вцепляясь в ковёр, её тело пылало от боли и позора. Но сквозь слёзы она видела горящие глаза Нарциссы, её раздувающиеся ноздри, и чувствовала тот самый, знакомый до тошноты, кайф. Когда их кожа под тонкой тканью запылала румянцем, Нарцисса остановилась, тяжело дыша. Но это была лишь передышка. — А теперь… — прошипела она, её пальцы, всё ещё горячие от шлепков, впились в поясницы обеих женщин, — …теперь вы получите то, ради чего всё это затевали. Настоящий кайф. И она дала им его. Жестоко, без церемоний, прямо на холодном полу балкона. Её пальцы были не лаской, а продолжением экзекуции — инструментом, который смешивал жгучую боль от шлепков с шокирующими волнами принудительного удовольствия. Она доводила их до слёз, до исступления, до потери самих себя, попеременно переходя от одной к другой, заставляя их чувствовать и боль, и унижение, и ту самую тёмную зависимость, которая связывала их крепче любых уз. Когда она наконец отпустила их, они лежали на полу, плача и смеясь одновременно, их тела были одним большим синяком, а души — вывернуты наизнанку. Нарцисса встала, поправила растрёпанные волосы. — Вот видите? — её голос снова стал гладким и холодным. — Можно обойтись и без вашей дряни. Всё, что вам нужно для кайфа, всегда при мне. А теперь… приберите этот свинарник. Она развернулась и ушла, оставив их в привычном коктейле из стыда, боли и странного, всепоглощающего удовлетворения. Беллатриса первой нарушила тишину, с трудом переворачиваясь на бок. — Ну что, Грейнджер… Кажется, она сегодня была… искренней. — Да, — выдохнула Гермиона, прикасаясь к пылающей коже. — И в этом была своя… прелесть. Они снова проиграли. И снова выиграли. Потому что единственный кайф, который им был нужен, был тот, что исходил от её рук. Даже если эти руки сегодня были особенно безжалостны. В особняке Блэков царил порядок. Слишком идеальный порядок. Гермиона Грейнджер пропадала в Министерстве, составляя пятилетние планы реформ. Беллатриса Лестрейндж, к всеобщему удивлению, обнаружила талант к бюрократии и теперь с упоением заваливала бумагами отдел регулирования магических существ. Вечера проходили в благопристойной тишине. За ужином обсуждались магическая экономика и новые постановления Визенгамота. Нарцисса пила чай, смотрела на двух бывших хаотичных идиоток, превратившихся в скучных карьеристок, и тихо сходила с ума от тоски. «Боже мой, — думала она, с тоской глядя, как Гермиона делает пометки на пергаменте, а Беллатриса спорит о стандартах содержания гиппогрифов. — Они стали… нормальными. Это хуже, чем когда они поджигали оранжерею». Её спасение пришло оттуда, откуда она и ждала. В пятницу вечером Беллатриса вернулась с работы с особенно хищным блеском в глазах. — Грейнджер! — прошипела она, загоняя Гермиону в угол библиотеки. — Смотри что я выменяла у гоблинов! «Смех Пожирателя»! Говорят, от него Волдеморт сам бы пустился в пляс! Гермиона, чьи моральные устои были давно и бесповоротно подмыты жизнью в этом сумасшедшем доме, лишь виновато вздохнула. — Белла, у нас же отчёт по контролю за оборотом ядовитых растений… — Именно! Полевое исследование! — с триумфом воскликнула Беллатриса. — Пошли на балкон! Пока Цисси не видит! Они и не подозревали, что Нарцисса не просто видит. Она СЛЫШИТ. Стоя за приоткрытой дверью в свой будуар, она облизнула губы, и на её лице расцвела улыбка голодной кошки, видящей двух жирных мышей. «Наконец-то, — пронеслось в её голове. — Шоу начинается». Она дала им время. Дала им забраться на балкон, раскурить эту вонючую дрянь и начать привычный абсурд. Она с наслаждением прислушивалась к доносящимся звукам: хриплому хихиканью Беллатрисы и попыткам Гермионы рассуждать о «квантовой запутанности дымовых колец». «Ну же, девочки, разогревайтесь, — мысленно подбадривала она их. — Ваша зрительница уже в предвкушении». Когда с балкона донёсся особенно громкий хохот и звон разбитого стекла (Беллатриса, видимо, пыталась «поймать луну» в стакан), Нарцисса решила, что пора выходить на сцену. Она появилась в дверях балкона не как разгневанная фурия, а как режиссёр, довольный репетицией. На её лице играла умилённая улыбка. — Ну что, мои ебонашки? — ласково спросила она. — Удачное шоу? Я особенно оценила тот трюк с падением Беллатрисы. Очень по-цирковому. Гермиона и Беллатриса застыли с открытыми ртами, из которых валил дым. У Беллатрисы из рук выпала самокрутка. — Цисси! Мы… это… — Не оправдывайтесь, дорогие! — Нарцисса сделала изящный жест рукой. — Я просто наблюдала. И знаете что? Мне понравилось. Вы очень органично смотритесь в роли двух конченых идиоток. Не портите образ работой. Она подошла, подняла «косяк» и с интересом его рассмотрела. — «Смех Пожирателя»? Банально. В моё время курили «Вой баньши». Но и на вашем уровне тоже можно работать. Она выбросила самокрутку через перила и повернулась к ним, сложив руки на груди. — И поскольку вы так прекрасно развлекаете меня своим падением, я даже не буду вас наказывать. Я просто… присоединюсь к вашему падению. И она присоединилась. Но не как участница, а как режиссёр, решивший улучшить сценарий. Её руки, быстрые и точные, доводили их до исступления, смешивая дурман от травы с дурманом от её прикосновений. Она заставляла их смеяться и плакать одновременно, шепча на ухо: — Вот видите? Ваша скучная работа — это лишь антракт. Ваше истинное призвание — быть моим личным цирком. Когда представление закончилось, и они, как обычно, лежали разбитые и довольные, Нарцисса встала, отряхнула халат и сказала: — Завтра с утра вы обе пишете заявления об увольнении по собственному желанию. Причина: «Для дальнейшего развития в качестве профессиональных шутов при особняке Блэков». Понятно? Беллатриса и Гермиона переглянулись. В их глазах не было ужаса. Было странное облегчение. Они снова были на своих местах. — А что, — хрипло прошептала Беллатриса, — а ведь это неплохой карьерный рост. — Согласна, — выдохнула Гермиона. — По крайней мере, начальник будет адекватнее. Нарцисса улыбнулась. Порядок был восстановлен. Её личный ад снова работал как часы. Вечер в особняке Блэков начинался как обычно – с гробовой тишины, нарушаемой лишь шелестом страниц Гермионы и довольным похрюкиванием Беллатрисы, разбирающей очередную посылку с «пряностями». Нарцисса, вернувшись с заседания в Визенгамоте, скинула мантию с таким видом, будто сбрасывала с себя прах глупости целого дня. Она обвела взглядом своих «воспитанниц». Белла смотрела на неё с ожиданием дикарки, ждущей подачки. Гермиона – с привычной смесью страха и затаённого интереса. И в этот момент в голове Нарциссы созрел безупречный в своей жестокости план. — Тонкс, — позвала она, не повышая голоса. Из гостиной, с набитым ртом печенья, появилась племянница. Её волосы сегодня были цвета бледной лаванды. — А, тётя Цисси? Что стряслось? Нарцисса не ответила. Она медленно подошла к Тонкс, взяла её за подбородок и повернула её лицо к Беллатрисе и Гермионе, которые застыли в недоумении. — Ты сегодня очень старалась на тренировках в миссии по поимке Тёмных магов, — голос Нарциссы был ровным, почти ласковым. — Такое усердие нужно… поощрять. И прежде чем кто-либо успел понять её намерения, Нарцисса резко развернула Тонкс и прижала её к резной спинке дивана. Её движения были не порывистыми, а точными и безжалостными, как удар скальпеля. — Смотрите, — бросила она через плечо ошеломлённым Беллатрисе и Гермионе, в то время как её пальцы уже скользнули под пояс племянницы. — Учитесь. Как нужно награждать преданность. Тонкс вскрикнула от неожиданности, но не стала сопротивляться. Шок быстро сменился странным возбуждением – она всегда была не против позлить тётю, и эта ситуация была верхом абсурдного вызова. Нарцисса трахала её с холодной демонстративностью. Каждое её движение, каждый стон Тонкс были обращены не к самой племяннице, а к двум зрительницам. Это был спектакль. Урок. — Видите, Белла? — Нарцисса дышала ей в ухо, не прекращая своих действий. — Ты думаешь, твоя истеричная преданность делает тебя особенной? Ошибаешься. Она повернула голову к Гермионе, чьё лицо побелело. — А ты, Грейнджер, веришь, что твоё послушание даёт тебе привилегии? Смешно. Она сменила позу, заставив Тонкс вскрикнуть громче, и снова посмотрела на них. — Вы все для меня… взаимозаменяемы. Игрушки. Сегодня я играю с одной, завтра – с другой. А послезавтра… — она сделала паузу, наслаждаясь ужасом в их глазах, — …мне надоест, и я выброшу вас всех к чертям. Это была не просто физическая близость. Это был акт тотального психологического уничтожения. Она доказывала им, что их «особое» место в её извращённой иерархии – иллюзия. Когда с Тонкс было покончено, и та, тяжело дыша, сползла на пол, Нарцисса вытерла руки о платок и повернулась к Беллатрисе и Гермионе. — Ну что, мои ненадёжные активы? Поняли суть? Ваша ценность равна нулю. Вы держитесь здесь только благодаря моей прихоти. И эта прихоть… — она улыбнулась ледяной улыбкой, — …может измениться в любую секунду. Она развернулась и пошла к выходу, но на пороге остановилась. — Приберите здесь. И… приготовьтесь. Завтра я решу, кто из вас троих сегодня раздражал меня меньше. Остальные две… будут мыть фамильные портреты. Собственной зубной щёткой. Дверь закрылась. В гостиной воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Тонкс. Беллатриса первая нарушила молчание, глядя на потерянную Гермиону: — Ну что, Грейнджер… Кажется, нас только что… уравняли в правах. В правах на полное бесправие. Гермиона медленно кивнула, сглатывая ком в горле. Самой страшной была не боль, не унижение, а эта леденящая душу непредсказуемость. Осознание того, что они – всего лишь разменные монеты в её большой игре. И в этом осознании была новая, самая горькая и самая сильная зависимость. В спальне Нарциссы пахло дорогим коньяком, дорогими духами и дорогим предательством. После демонстративного «урока» с Тонкс в гостиной, Нарцисса, казалось, и не думала успокаиваться. Её пальцы всё ещё обвивали запястье племянницы, когда она вела её по коридору, оставляя за спиной двух остолбеневших зрительниц. — Тётя Цисси, — попыталась было шутливо огрызнуться Тонкс, но в её голосе проскальзывала неуверенность, — а куда это мы? Урок этикета продолжается? — Молчи, — отрезала Нарцисса, входя в спальню и захлопывая дверь прямо перед носом у Беллатрисы и Гермионы, которые, как призраки, последовали за ними. Теперь они стояли по ту сторону дубовых створок, слушая доносящиеся из-за них звуки. Не крики ярости, а… другие. Шёпот. Смех Тонкс – уже не испуганный, а заинтригованный. Сочный звук поцелуя. Шуршание срываемой одежды. Беллатриса прильнула ухом к дереву. — Чёрт, Грейнджер… Она её… Она действительно её… Гермиона стояла, как вкопанная, сжимая кулаки. Это была не просто сцена ревности. Это было чувство глубочайшего ущемления, вытеснения с самой желанной территории – территории внимания Нарциссы. За дверью Нарцисса вела себя иначе, чем с ними. Не было холодной, методичной жестокости. Была какая-то… животная, почти любопытствующая страсть. Как будто Тонкс была для неё новой, незнакомой игрушкой, чьи механизмы она с наслаждением изучала. — Ты всегда так паясничала, племянница, — слышался её сдавленный, хриплый шёпот. — Такая шумная. Неугомонная. Давай посмотрим, как ты шумишь, когда тебя лишают дара речи. Раздался сдавленный стон Тонкс, затем её смех, переходящий в прерывистый вздох. Гермиона не выдержала. Она тихо толкнула дверь. Она была незаперта. Картина, открывшаяся им, была одновременно прекрасной и ужасающей. Нарцисса, с растрёпанными волосами и горящими глазами, держала Тонкс, прижатую к стене. Её движения были не просто властными – они были одержимыми. Она не наказывала, она… поглощала. А Тонкс, вся изогнувшись, отвечала ей с той же дикой энергией, цепляясь за её плечи. Нарцисса заметила их в дверном проёме. Она не остановилась. Наоборот, её глаза встретились с глазами Гермионы, и в них читался вызов. Смотри, – говорил этот взгляд. Смотри, что ты теряешь. Смотри, как легко мне обойтись без тебя. Она наклонилась к шее Тонкс, заставив ту выгнуться ещё сильнее, и прошептала так, чтобы было слышно им: — Видишь? Они стоят там, как побитые собаки. Им хочется быть на её месте. Но сегодня их место – за дверью. Это было самое изощрённое наказание. Не боль, не унижение трудом, а принудительное наблюдение. Они были зрителями в самом желанном для них спектакле, где главную роль играла не они. Нарцисса довела Тонкс до исступления, а потом, не отпуская её, повернулась к дверям. — Всем хватит. Но не сегодня. А теперь… исчезните. Она щёлкнула пальцами, и дверь с грохотом захлопнулась перед самыми носами Беллатрисы и Гермионы, на этот раз наглухо запертая заклятьем. Они стояли в пустом коридоре, в полной тишине, если не считать приглушённых стонов за дверью. Беллатриса медленно сползла по стене на пол. — Вот сука… — прошептала она беззлобно, с почтительным ужасом. — Она нас… отфутболила. По-настоящему. Гермиона присоединилась к ней. В её глазах не было слёз. Был холодный, ясный ужас от осознания простой истины: их зависимость от Нарциссы была сильнее, чем когда-либо. Потому что теперь они знали – её милость можно не только заслужить, но и легко, в одно мгновение, потерять. И эта мысль жгла сильнее любой крапивы. Тишина в особняке Блэков после отъезда Тонкс была звенящей. Слишком звенящей. Для Беллатрисы и Гермионы это прозвучало как приглашение к хулиганству. — Наконец-то! — Беллатриса, словно демон, вынырнула из потайного отделения в комоде с бутылкой фамильного вина и свёртком с чем-то дымящимся. — Эта рыжая заноза свалила! Цисси на собрании до ночи! У нас, Грейнджер, карт-бланш! Гермиона, чьи моральные устои были давно и бесповоротно подмыты жизнью в этом сумасшедшем доме, лишь виновато вздохнула. — Белла, в прошлый раз после этого вина ты пыталась заклинанием «Авада Кедавра» оживить вяленую рыбу. — И что? Она дёргалась! Это был прогресс! Логика, как всегда, была железной. Вскоре балкон окутало сизое марево, пахнущее винным перегаром и горелыми травами. Они сидели, развалившись на полу, передавая друг другу бутылку и самокрутку, скрученную из страниц «Теории магического права». — Понимаешь, — философски заметила Гермиона, тыкая пальцем в небо, — все звёзды… они квадратные. Это маглы скрывают. — Не квадратные, а… пушистые! — возразила Беллатриса, пытаясь поймать пролетавший мотылёк, который, как ей казалось, был министром магии в прошлой жизни. — И они все про нас говорят! Их идиллию нарушил не звук, а резкий, леденящий порыв ветра. Дверь на балкон распахнулась, и в проёме возникла Нарцисса. Вид у неё был не просто гневный. Он был истощённым, яростным и по-настоящему опасным. Она только что провела шесть часов, разбирая магические бюрократические проволочки, и её терпение лопнуло окончательно. — Мои дорогие, — её голос был тихим, хриплым от усталости и налитым таким ядом, что воздух застыл. — Я провела день, разгребая дерьмо глупцов. И прихожу домой, в свой оплот порядка и утончённости… а что я вижу? Она медленно вошла на балкон, её каблуки отстукивали смертельную дробь по каменным плитам. — Я вижу два немытых тела, отравляющих мою атмосферу. Опять. Беллатриса попыталась спрятать бутылку за спину, но только пролила вино на себя. Гермиона сделала вид, что углублённо изучает узор на перилах. — Мы… анализировали химический состав… — начала она. — МОЛЧАТЬ! — рёв Нарциссы был настолько внезапным и мощным, что с ближайшего дерева слетела стая птиц. — Слова закончились. Закончились ВЧЕРА. Сегодня — только язык действий. Она не стала искать розги или крапиву. Её оружием стали её собственные, изящные и невероятно сильные руки. Она схватила Беллатрису за волосы и резко пригнула её к полу. — Ты любишь курить, сестрёнка? Любишь этот дурман? — её ладонь со всей силы опустилась на мягкое место Беллатрисы, и тотчас же на тонкой ткани ночнушки проступила алая полоса. Удар был оглушительно громким. — Я научу тебя другому дурману! Дурману боли! Она отшлёпала её с такой яростью, на какую была способна. Это не было методичным наказанием. Это был срыв. Выплеск всей накопленной за день ярости. Каждый шлепок был звонким, унизительным и по-настоящему болезненным. Беллатриса визжала, но не от одной боли — от шока и дикого возбуждения, которое всегда рождала в ней ярость сестры. Затем она повернулась к Гермионе. Та попыталась отползти, но Нарцисса была быстрее. Она наступила ногой на подол её халата, пригвоздив к месту. — А ты, моя учёная жена! Ты, с твоим интеллектом! — она вцепилась в Гермиону, повалила её на колени и её ладони обрушились на её плоть с той же неистовой силой. — Где твоя логика сейчас? Где твои когнитивные процессы?! Гермиона кричала, вцепляясь в ковёр, её тело пылало от боли и позора. Но сквозь слёзы она видела горящие глаза Нарциссы, её раздувающиеся ноздри, и чувствовала тот самый, знакомый до тошноты, кайф. Когда их кожа под тонкой тканью запылала румянцем, Нарцисса остановилась, тяжело дыша. Но это была лишь передышка. — А теперь… — прошипела она, её пальцы, всё ещё горячие от шлепков, впились в поясницы обеих женщин, — …теперь вы получите то, ради чего всё это затевали. Настоящий кайф. И она дала им его. Жестоко, без церемоний, прямо на холодном полу балкона. Её пальцы были не лаской, а продолжением экзекуции — инструментом, который смешивал жгучую боль от шлепков с шокирующими волнами принудительного удовольствия. Она доводила их до слёз, до исступления, до потери самого себя, попеременно переходя от одной к другой, заставляя их чувствовать и боль, и унижение, и ту самую тёмную зависимость, которая связывала их крепче любых уз. Когда она наконец отпустила их, они лежали на полу, плача и смеясь одновременно, их тела были одним большим синяком, а души — вывернуты наизнанку. Нарцисса встала, поправила растрёпанные волосы. — Вот видите? — её голос снова стал гладким и холодным. — Можно обойтись и без вашей дряни. Всё, что вам нужно для кайфа, всегда при мне. А теперь… приберите этот свинарник. Она развернулась и ушла, оставив их в привычном коктейле из стыда, боли и странного, всепоглощающего удовлетворения. Беллатриса первой нарушила тишину, с трудом переворачиваясь на бок. — Ну что, Грейнджер… Кажется, она сегодня была… искренней. — Да, — выдохнула Гермиона, прикасаясь к пылающей коже. — И в этом была своя… прелесть. Они снова проиграли. И снова выиграли. Потому что единственный кайф, который им был нужен, был тот, что исходил от её рук. Даже если эти руки сегодня были особенно безжалостны. Тишина в спальне Нарциссы была звенящей, нарушаемой лишь прерывистым дыханием двух женщин, стоявших на коленях у её ложа. Воздух был густ от запахов дорогого коньяка, их общих духов и секретов — старых и новых. Нарцисса медленно обошла их, заставляя содрогнуться от каждого щелчка каблуков по паркету. — Вы так старались сегодня, — её голос был сладким ядом. — Старались быть хорошими девочками. Нормальными. Скучными. Это нельзя оставлять без награды. Она остановилась между ними, положив руки на их затылки, с силой заставляя их поднять лица. — Вы хотели свободы друг от друга? Хотели доказать, что можете существовать порознь? — Её пальцы впились в их волосы. — Я дарю вам друг друга. Как последнее доказательство того, что ничто здесь не принадлежит вам — даже ваши собственные тела. Резким движением она столкнула их лицами друг к другу. — Целуйте её, — приказала она Гермионе. — Покажи, как ненавидишь и хочешь её одновременно. Гермиона встретилась взглядом с Беллатрисой — в её глазах не было насмешки, только такое же животное ожидание. Их губы встретились — сначала неуверенно, потом с нарастающей яростью. Это был поцелуй-удушение, поцелуй-унижение, в котором смешалась горечь измены и запретное влечение. Нарцисса наблюдала со стороны, медленно расстёгивая свой шёлковый халат. — Прекрасно, — прошептала она. — Теперь, Белла, раздень её. Я хочу видеть каждый её смущённый вздох, каждую дрожь. Пальцы Беллатрисы, обычно такие резкие, теперь дрожали, расстёгивая пуговицы на блузке Гермионы. Каждый новый участок обнажаемой кожи встречался с её горячим дыханием. Когда грудь Гермионы освободилась от ткани, Беллатриса не удержалась — её губы сомкнулись на одном из сосков, сначала нежно, потом с возрастающей силой, заставляя Гермиону выгнуться со стоном. — Не смей закрывать глаза, — разрезал воздух голос Нарциссы. Она подошла к Гермионе сзади, её обнажённое тело прижалось к её спине. — Смотри, как моя сестра оскверняет то, что ты считала своим. Её руки скользнули вперёд, охватывая грудь Гермионы, пальцы сжимали уже возбуждённые соски, в то время как её бёдра ритмично прижимались к её ягодицам. Гермиона застонала, её голова запрокинулась на плечо Нарциссе. — А ты, Белла, — Нарцисса не отрывалась от шеи Гермионы, — смотри и учись. Учись, как нужно владеть тем, что принадлежит тебе. Её рука скользнула между ног Гермионы, пальцы без прелюдий вошли в неё, заставив её вскрикнуть и затрепетать. Глаза Беллатрисы расширились — в них вспыхнула дикая ревность и жадность. Она наблюдала, как её сестра доводит до исступления ту, с кем она изменяла, и это зрелище было порочнее любого кошмара. Затем Нарцисса переключила внимание. Она оттолкнула ослабевшую Гермиону на кровать и обратилась к Беллатрисе. — А теперь ты, моя ненадёжная сестра. Ты, думавшая, что можешь отнять у меня моё. — Она прижала Беллатрису к краю кровати, её колено впилось между её бёдер. — Покажи, как ты просишь прощения. Беллатриса с рычанием впилась губами в её шею, её руки обхватили бёдра Нарциссы, прижимая к себе. Это была не ласка, а битва — битва за право быть ближе. Нарцисса отвечала ей с той же яростью — её зубы впились в плечо сестры, оставляя красный след, а пальцы вцепились в её бёдра, оставляя синяки на бледной коже. — На колени, — выдохнула Нарцисса, отстраняясь. — Обе. Когда они опустились перед ней, она провела пальцами по их губам. — Теперь... покажите, как вы умеете служить вместе. Она направила их головы к своему лону, и они начали — сначала неуверенно, потом с растущей яростью. Язык Гермионы был точным и методичным, в то время как Беллатриса действовала с животной агрессией. Их губы и языки соприкасались, руки цеплялись за бёдра Нарциссы, толкаясь, борясь за пространство, за её внимание, за её стон. Нарцисса стояла над ними, её пальцы вплетались в их волосы, то лаская, то дёргая, направляя их движения. — Да... вот так, — её голос сорвался, когда обе одновременно нашли нужный ритм. — Теперь вы понимаете? Вы даже в этом... взаимозаменяемы. Она не дала им закончить, оттянув их за волосы. Её глаза горели тёмным огнём. — Но настоящее единство... оно глубже. Она повалила Гермиону на спину и вошла в неё с резким толчком, заставив ту вскрикнуть. Затем повернулась к Беллатрисе, стоявшей на коленях, и привлекла её к себе, направляя её бедра к лицу Гермионы. — Покажи ей, сестра, — прошептала Нарцисса, начиная двигаться в ритме, — покажи, что значит настоящая преданность. Беллатриса, с глазами полными безумия и покорности, опустила своё тело на лицо Гермионы. Та сначала задохнулась, потом её руки впились в бёдра Беллатрисы, притягивая её ближе, её язык начал двигаться с отчаянной яростью. Нарцисса ускорила движения, наблюдая, как её сестра и её жена сливаются в этом извращённом акте подчинения. Она видела, как тело Гермионы выгибается под ней, как её пальцы впиваются в ягодицы Беллатрисы, как их стоны сливаются в едином хаотичном хоре. — Да... вот оно, — рычала Нарцисса, её руки сжимали бёдра Гермионы так, что должны были остаться синяки. — Ваше единство... ваша свобода... здесь, между моих ног! Она чувствовала, как тело Гермионы содрогается в оргазме, её крик приглушён плотью Беллатрисы. Это спровоцировало новую волну ярости в Нарциссе. Она вышла из Гермионы и грубо развернула Беллатрису, прижав её к кровати рядом с обессиленной Гермионой. — Теперь... вместе, — прошипела она, её пальцы впились в бёдра обеих женщин, её тело заняло позицию между ними. Она вошла в Беллатрису с одного резкого толчка, затем, не останавливаясь, в Гермиону — ритмично, яростно, переходя от одной к другой, стирая границы между ними, заставляя их тела сливаться в её восприятии в одно — её собственность, её игрушки, её падшие ангелы. Их крики, когда они достигли кульминации, слились в один — хриплый, раздирающий, полный отчаяния и абсолютного подчинения. Это был звук полного разрушения личности и воскрешения в новой форме — формы, целиком принадлежащей ей. Они рухнули на простыни, сплетённые в один изнемождённый, дышащий единой грудью клубок. Слёзы Гермионы смешались с потом на спине Беллатрисы, а пальцы Беллатрисы бессознательно вцепились в руку Нарциссы. Нарцисса лежала между ними, её грудь вздымалась, но на лице было не усталость, а абсолютное торжество. Она медленно провела рукой по спине Гермионы, затем по щеке Беллатрисы. — Вот видите, — её шёпот был тихим, но прозвучал громче любого крика. — Вы можете быть вместе. Можете быть с кем угодно. Но только если это дозволю я. Потому что ваше удовольствие, ваша боль... всё начинается и заканчивается мной. Она закрыла глаза, позволив тяжести трёх тел придавить её к матрасу. В звенящей тишине комнаты был слышен только её прерывистый шёпот: — Спите. Завтра... решу, кто из вас сегодня заслужил мою милость. И в этой ледяной неопределённости они нашли свой самый горький, самый сладкий покой. В особняке Блэков наступила Идиллия. С большой буквы «И». После тотального трисама и психологического переформатирования воцарилась гармония, какой не видели даже фамильные портреты. Гермиона вышивала крестиком зелья на диванных подушках. Беллатриса, вместо того чтобы кого-то пытать, освоила искусство составления икебан из ядовитых растений. Нарцисса пила утренний чай, и на её лице играла умиротворённая улыбка маньяка, достигшего дзена. «Наконец-то, — думала она, с наслаждением вдыхая аромат бергамота. — Абсолютный порядок. Предсказуемость. Мой личный ад отлажен, как швейцарские часы». Идиллию нарушил Беллатрисин крик из глубины особняка: — ГРЕЙНДЖЕР! НЕ ПОВЕРИШЬ! Нарцисса вздохнула, но без раздражения. Скорее, с любопытством смотрителя зоопарка, наблюдающего, как мартышки снова нашли банан. Гермиона, отложив вышивку, пошла на голос и обнаружила Беллатрису в бальзамировочной комнате (бывшей гостиной). Та стояла с сияющими глазами и держала в руках кристалл, испещрённый рунами, от которого исходило слабое зловещее свечение. — Это что? — с долей здорового подозрения спросила Гермиона. — «Хохотунчик Пожирателя»! — с гордостью объявила Беллатриса. — Улучшенная версия! Говорят, от него у того, кто его активирует, на лице навсегда застывает улыбка! В смысле, у Волдеморта! Ну, мы же не будем его активировать, мы просто… понюхаем его ауру! Логика была настолько железобетонной, что даже Гермиона, чей интеллект когда-то спасал магический мир, не нашла возражений. Всё-таки жизнь с этими двумя навсегда сломала её детектор бреда. Они уселись на пол, склонившись над кристаллом. Беллатриса что-то пробормотала, и камень дрогнул. Из него повалил розоватый дымок, пахнущий жжёной карамелью и паникой. — Чувствуешь? — Беллатриса всхлипнула. — Это… это весело! — Я чувствую, как мои извилины плавятся, — честно призналась Гермиона, и её губы сами собой растянулись в идиотской ухмылке. — И мне почему-то хочется… обнять тебя. — О ТЕМНЫЙ ЛОРД, ДА! — проревела Беллатриса и повалила Гермиону в объятия. Началось нечто. Они не просто смеялись. Они заходились в истерическом хохоте, катаясь по полу и издавая звуки, от которых просыпались мёртвые (в буквальном смысле, в подвале зашевелился один особенно брезгливый призрак). Они смеялись до слёз, до колик, до потери пульса. Они смеялись над своими прошлыми предательствами, над глупостью Тонкс, над тем, как смешно Нарцисса говорила «свинарник». Всё было до абсурда смешно. Идиллия была разрушена. Но разрушена правильным, одобренным способом. В дверях, как и положено режиссёру, возникла Нарцисса. Она наблюдала за этим цирком с выражением лица, в котором смешались отвращение, брезгливость и… тёплая, почти материнская гордость. «Мои дурочки, — с умилением подумала она. — Они не подвели. Они нашли новый, ещё более идиотский способ саморазрушения». — Ну что, мои клоунессы, — голос её был полон сладкого укора. — «Хохотунчик Пожирателя»? Это новое ваше дно. Я впечатлена. Беллатриса, истекая слезами смеха, попыталась встать, но снова рухнула на Гермиону. — Цисси… он… он щекочет мозги! — Я не сомневаюсь, — Нарцисса подошла и пнула кристалл ногой в сторону. — Но шоу окончено. Вы испортили мне ковёр. Опять. И теперь будете его отчищать. — Чем? — выдохнула Гермиона, всё ещё давясь смехом. — Языками, — холодно ответила Нарцисса. — Но сначала… вы будете отчищать друг друга. От этого дурмана. Старым, проверенным способом. Она не стала тратить время на сложные психологические игры. Она просто взяла их за шиворот и потащила в спальню, как двух непослушных, но любимых щенков. Последовавшая сцена была лишена привычной жестокости. Она была стремительной, эффективной и… почти бытовой. Нарцисса действовала с уверенностью домохозяйки, оттирающей сложное пятно. Её руки, её губы, её тело были инструментами для дезинтоксикации, вышибая дурной кайф кайфом от неё самой. Когда она закончила и они лежали, тяжко дыша, но уже трезвые и послушные, Нарцисса встала, отряхнулась и бросила им два тупых ножа для соскабливания воска. — Ковёр. Чисто. До блеска. Пока не закончите, никто не спит. — А… а если мы не сможем? — со слабой надеждой спросила Беллатриса. — Тогда будете спать на нём. В обнимку. И я пришлю к вам боггартов в виде ваших собственных скучных рабочих столов. Это был самый страшный призрак, которого они могли представить. Час спустя, стоя на коленях и скобля задымлённый персидский ковёр, Беллатриса и Гермиона переглянулись. — Знаешь, — хрипло сказала Беллатриса, — а ведь это был неплохой вечер. — Согласна, — кивнула Гермиона, сдирая с ворса застывшую карамель. — По крайней мере, начальник не заставляет нас мыть портреты зубной щёткой. Из своего будуара доносились довольные возгласы Нарциссы. Порядок был восстановлен. Её личный ад снова работал как часы. А её две клоунессы снова доказали, что они — самые лучшие, самые преданные и самые смешные женщины на свете. И все были счастливы. Каждый по-своему.