Синичка. Что будет дальше?

С приездом Славы домой всё постепенно устаканилось. У него уже не было острой потребности ездить в Камышин, поскольку его мама взяла длительный отпуск уходу за родственником, чтобы не отвлекать сына от учёбы. Но вместо того, чтобы наконец-то отдохнуть и закрыть долги, Слава набрал целую кучу смен в магазине и подумывал устроиться на вторую работу. — Ты совсем из ума уже выжил? — не столько зло, сколько удивлённо спросила я у Славы, когда он выдал мне новость о своём решении. — Я должен помогать так, если не могу быть рядом, — вздыхал он, грустным взглядом обводя комнату. — Себя побереги, — я села рядом, беря Славу за руку и переплетая наши пальцы. — Ты же в курсе, что можешь обратиться ко мне за помощью? Я никогда не откажу. — Всё ещё не хочу обременять тебя, — он поцеловал меня в макушку и скатился головой мне на плечо. Крохотный. Волнующийся. Домашний. Мой. — Дурак ты, — хмыкнула я, скрещивая ноги по-турецки. — Я же люблю тебя. — Одно другому не мешает. Я тебя тоже обожаю, но по-прежнему могу стать обузой. — Ты ей никогда не станешь, — уже серьёзно и с нажимом сказала я, надеясь, что подобный тон голоса мог дать ему понять мою позицию и донести, что такие разговоры были неприемлемы. У меня сердце наполнялось всем лучшим из того, что существовало на планете, когда я была рядом со Славой, а этот дурень всегда думал, что был якорем моего развития, если речь заходила про материальную помощь. Возможно, я просто-напросто не знала цену деньгам, потому что никогда в них не нуждалась, а ему иногда приходилось несладко, ведь я воспитывалась в полной семье, где добытчиком был мужчина, зарабатывающий время от времени даже беснословные суммы, а Слава — в иной, где приходилось трудиться, потому что единственным защитником был он сам. Огромная ответственность, которая вылилась в то, что я получила в придачу его острому уму, блестящему юмору, харизме и прекрасной внешности. Я тоже была далеко не идеал. Только мои изъяны проявлялись, как по мне, худшим из возможных способов. Я ежедневно искала поводы написать Попову и иногда их осуществляла. Я прикрывалась непониманием заданий на следующую пару. «а здесь это писать?» «тут правильно форму определила?» «проверьте, пожалуйста, сама сделала.» Я ненавидела себя. И не могла остановиться. Спустя неделю после возвращения домой я получила фотографии со свадьбы. Разгребая электронный диск, я показывала получившиеся изображения Славе, демонстрировала молодожёнов, листала фотографии с Ваней и Ксюшей, себя, когда позировала фотографу. С улыбкой разглядывая каждую, Слава то и дело приговаривал, насколько красивой я выглядела на фоне остальных, а мои доводы о невесте на него не действовали. Я кокетливо прикусывала нижнюю губу, чувствуя, как румянец расползался по щекам. Поскольку в момент показа Слава выполнял работу по фотографике на ноутбуке, мне приходилось каждый раз либо отвлекать его, показывая экран телефона поверх компьютера, либо тыкать в бок, чтобы он повернулся. И как же сильно я была благодарна богам за это, поскольку, смахнув очередную фотографию, я увидела вальс. И на первом изображении танца были не жених с невестой, а я. Я и Арсений Сергеевич. Мы стояли рядом, держась руками друг за друга, и смотрели в глаза. Я еле видно улыбалась, хотя в зрачках и без того читалась заинтересованность и нервозность. Если приглядеться, можно было увидеть даже в статике мои скованные и лишённые движения руки. Напряжение между нами почти окрасилось в чёрный. Арсений Сергеевич на фотографии смотрел совсем непривычно. Сколько я ни рассматривала — близко, издалека, — не получилось понять, что таилось в его глазах, какая эмоция и которое чувство скрывались там. Почему в жизни всё было настолько сложно? Вот бы как в компьютерной игре про жизнь — табличка над головой с пояснением поведения и методами решения проблемы. Тогда бы так просто оказалось быть людьми! Мы бы знали друг про друга всё — никаких тайн. Возможно, и лжи стало бы меньше — все бы знали, что ты утаил что-то или передал не так. За горькой правдой следовало бы порицание, но и оно полезно для профилактики. Ушла бы из жизни ненавистная мной человеческая противоречивость. Канула в лету. Размышляя, я слишком громко вздохнула, чем сразу привлекла внимание Славы. Боковым зрением я заметила, как он начала поворачиваться, и судорожно перелистнула фотографию. Рано. Следующим изображением были Илья Макаров с женой Алёной — мне и здесь свезло. — О чём задумалась, Птичка? — спросил Слава, снимая с носа очки. Он устало потёр переносицу пальцами и зажмурился, чтобы в следующую секунду распахнуть глаза широко-широко, имитируя зарядку для них. — Не помню уже, — улыбнулась я и чмокнула его в щёку, ловя морской взгляд. — Обед? — ластилась, как кошка, к плечу. — Я бы с превеликим удовольствием сейчас поспал, если честно, — хмыкнул Слава, закрывая крышку ноутбука. — Устал кошмарно, а вечером ещё смена. — Хочешь, я с тобой схожу или вместо? — предложила я, откладывая телефон от греха подальше. Я уселась с ногами на диван, корпусом развернувшись к Славе, который медленно закрывал глаза и с такой же скоростью открывал их обратно. Морщины на лбу выдавали мыслительный процесс, но язык работал ленивее, а потому я ещё дважды переспросила его перед тем, как получить утвердительный ответ. — Ложись здесь тогда. Я разбужу, — убрав ноутбук, телефон и себя с дивана, я помогла Славе принять горизонтальное положение. Он промямлил что-то невнятное вроде «ты со мной?», но я ушла в нашу комнату, чтобы взять одеяло и подушку с кровати, дабы укрыть Славу. На улице с каждым днём всё сильнее морозило — зима была в шаге от того, чтобы вступить в законные права. Отопление в нашем доме оставалось слабым из-за проблем коммунальщиков, поэтому приходилось ходить в длинных пижамах, тёплых носках, а спать под двумя одеялами каждый. Именно поэтому я ласково укрыла пушистым пледом Славу, чмокнула его в нос, позволив себе секунду любования родными чертами лица, и оставила его в гостиной. Сама же прошла сначала в нашу комнату — нужно было убрать упавшее постельное. Я подняла с пола две декоративные подушки и плюшевую игрушку. Синичку, с которой теперь не расставалась и здесь во сне. До этого я всегда спала с ней, когда была в родном городе, а с переездом в Петербург пришлось привыкать сжимать в руках не крылья и тельце, а одеяло, пока я не нашла ей замену в виде Славы, как я шутила про себя. Однако по возвращении в постели появился третий. И этому третьему Слава оказался даже рад. Ему понравилась игрушка только потому, что та была, по его словам, похожа на меня. Я отшучивалась, что тогда все синицы должны были быть на меня похожи из-за фамилии, но он был непреклонен. Убеждал в том, что я была похожа только на три — брелок от папы, брелок от него самого и на эту игрушку. Слава объяснял это тем, что их дарили только те, кто меня любил и видел все сходства, мог провести параллель, зная мои особенные черты. Тогда моё сердце рухнуло на пол, и всю ночь я пыталась доказать себе обратное, ведь это был просто новогодний подарок, просто фамилия, просто совпадение, ведь если была любовь, то никто бы меня не бросил тогда. Не оставил. Всё опять свелось к нему. Я нахмурилась, поправила одеяло, которым укрыла Славу, и ушла на кухню, предварительно закрыв за собой дверь, чтобы не шуметь. Процесс готовки затянул меня почти на три часа, и ко времени мытья использованной в процессе посуды дверь в комнату приоткрылась, впуская прохладу. Когда по шее пробежался прохладный ветерок, я обернулась, выключая кран с водой. Слава стоял в проходе, обёрнутый в плед, и сонно улыбался. Я стряхнула влагу с рук и подошла к нему, обхватывая лицо сырыми ладонями. Он поморщился от воды и проморгался, сбивая с себя остатки сна. Резким движением Слава распахнул руки, продолжая держать ими одеяло, и утянул меня в тёплые объятия. Я тихо рассмеялась, прижавшись к нему всем телом, и прошлась ладонями по взъерошенным волосам. Он был похож на цыплёнка, который только-только разбил скорлупу яйца и вылез в новый неизведанный мир. Я пригладила почти белого цвета пряди, уложив их в дурацкую причёску — прилизанную, какая ему никогда не шла. Слава улыбался, напоминая не то кота, не то ретривера, и я растягивала свой рот до ушей в ответ от забавного сравнения. Я провела рукой вниз: к коротким волосам, на шею, которую следом обхватила обеими ладонями. Прикусив губу, я продолжала смотреть в его светлые глаза, которые он чуть прищурил, как делал всякий раз, если задумывал что-то хитрое. Исключения не вышло — Слава наклонился ко мне и мягко поцеловал, сжимая талию пальцами. Я обвела его губы своими по очереди, ногтями слегка царапая шею. Пальцем надавила на выступающую косточку позвоночника, заставив Славу поёжиться, но от этого не оборвать поцелуй. Нежность окутала нас целиком и полностью — теперь для того, чтобы согреться, даже не нужно было одеяло. Друг у друга были мы. И никого не надо было больше. Никаких третьих подключать не нужно было. В цветочный мы действительно поехали вместе. Больше всех этому оказалась рада Аня, которая наказала Славе собрать несколько композиций, а меня потащила в свой кабинет пить чай и обсуждать странное поведение Виталика в последние дни. — Он от меня что-то скрывает. Плохое или хорошее — без понятия. Я пытаюсь из него вытянуть и добротой, и силой хоть слово в ту сторону, малейший намёк, а он идиота из себя строит, — Аня сделала глоток остывшего кофе из своей кружки. — Не хочу тебя разочаровать, однако Виталик не играет идиота, а является им, — хмыкнула я и взяла печенье из вазочки. — Так говоришь, будто я не живу с ним, — вздохнула девушка, отставляя кружку и проводя пальцем по краю посуды. — Я просто боюсь, что это может быть и измена. Кто бы что ни говорил про его бестолковость, инфантильность и, как может показаться на первый взгляд, неверность, я всё равно люблю его. Да и он, если посудить, тоже. Но когда тебе из раза в раз доказывают, какая он скотина, что, вероятнее всего, налево только и бегает, закрадываются в голову сомнения. Особенно в то время, когда он что-то активно утаивает. Я сочувствующе взглянула на подругу и протянула руку, чтобы накрыть её ладонь и сжать её в жесте поддержки. Про Аню часто говорили, мол, она была абсолютно бесчувственной стервой, которая крутила парнями направо и налево. И поначалу она действительно придерживалась этой оболочки, но со временем даже самому стойкому становится невозможным держать маску. Только заставить всех поверить в новый образ ещё сложнее. Люди привыкли к тебе одному, к той твоей части, которую ты пытался выдать за настоящего себя, из-за чего их сознание чаще всего отторгает твоё новое «я». Им проще быть убеждённым в твоей стервозности, нежели попробовать переступить через себя и разглядеть человека поглубже. Но и ты сам не менее виноват в том. Из-за подобной людской противоречивости отношения между ними становились верхушкой того, что мы привыкли называть комплексным. Я это ненавидела и одновременно обожала — копать глубоко прикольно, пока тебя не заставляли этим заниматься. — Ладно, забей, — Аня махнула рукой, видя моё озадаченное лицо. — Как свадьба прошла? — Лучше не спрашивай, — я сделала глубокий вдох и спряталась за кружкой с чаем. — Если брать в общем, то всё было хорошо. Отедльные эпизоды рассматривать себе дороже. — С этого места давай подробнее, — она посмотрела на меня с выражением крайней заинтересованности, и я поняла, что бежать мне было некуда. Ближайшие полчаса я крутилась вокруг да около, пытаясь как можно мягче рассказать ей о танце с другим. Я понимала, что Аня не должна была меня осудить или обидеться — не она же встречалась со мной. Однако выдавать свою тайну от этого становилось не легче. Я мялась, пыталась увести разговор в совершенно иное русло под предлогом «да это не интересно», но Аня всегда была настойчивее меня, поэтому увиливать получалось так же, как тонущему плавать. — Давай уже! Пластырь срывают моментально, а не тянут, наслаждаясь тем, как он вырывает волоски и вытягивает душу! — Я танцевала вальс с другим очень-очень близко, оттуда есть фотографии, и ночевала я не дома и не у друзей! — как канонада. — А у... — здесь патроны кончились, и я захлебнулась воздухом, поняв, что чуть было не проболталась о главном. — У, можно так выразиться, бывшего. Почти. — Ты что сделала? — Анины глаза округлились так сильно, что она стала похожа на мопса. Но мне не было смешно с этого сравнения, потому что я впервые призналась себе. — Не заставляй меня повторять это. — Ладно, хорошо... Знаешь... Вы со Славой друг друга любите, — слова — удар тупым предметом по затылку. — Он поймёт, если ты расскажешь. Ничего ведь не было. Я посмотрела на Аню жалобно, прикусив губу. — Или было... — Нет, не было. Ты за кого меня принимаешь? — наезд получился жалким и неубедительным. — Я тебе верю, поэтому и не спрашивала, — она улыбнулась уголком губ. — Правда, вся эта ерунда не способна разрушить ваши отношения. Слава точно тебе простит эту оплошность. Вы лю́бите, и это главное. Моя уверенность трещала по швам с каждым её словом. До моей головы колкими импульсами, царапая кожу изнутри, по крови доходило осознание. Единственное. Которого я избегала всё это время. Которого я боялась. Я впервые задумалась о том, любила ли я Славу до сих пор так, как раньше. Спроси меня кто летом — я бы крикнула уверенное «люблю и жить не могу» и приправила бы всё поцелуем в губы. Сейчас я сидела в кабинете, пока через стенку Слава собирал букеты, и думала, что шестерёнки докрутились, но в процессе сточились о другие. Обстоятельства. Они перестали сходиться друг с другом. Я отказывалась верить. И не верила. Но изменения внутри невозможно было не заметить. Они слишком ярко светились, чересчур остро ощущались и громко-громко кричали, заявляя о себе мне. Никаких новичков. Всё будет так, как было раньше. И никто. Никто, я повторяю, не способен помешать нашему счастью. Никакой другой нам не был нужен. Но третий элемент давил. Самым острым концом, чтобы я не забывала и, желая освободиться от него, приняла его, повернулась к нему лицом, чтобы спину не царапало. Не на ту напал. Я привыкла жить с болью и готова была терпеть раны на спине ради счастливого лица напротив, только бы он не подозревал и был рад. Но пульсировала же. Сволочь. Впервые я не подтвердила свою любовь словами. Всегда же дополняла. Что случилось? Почему «люблю его» стало царапать горло внезапно выросшими когтями? Как убрать этот ком, который не пропускал слова в воздух? Словно ложь не проходила фильтрацию. Так это же была не ложь. Я была честна. Честна. Не врала... Пришлось быстро уйти в основной зал магазина. Сегодня не было огромного наплыва клиентов — всё ожидалось только ко дню матери. Однако самые отчаянные всё же приходили за большими букетами для родных и просто так. Я быстро повязала фартук и встала за стойку, чтобы помочь Славе со сборкой композиций. Он шустро зарисовывал желания клиентов, записывал цвета, а вместе с ними мы начинали составление букетов. — Подай вон тот розовый пион! — я ткнула пальцем в вазу, где стоял нужный мне цветок. Слава ловким движением вынул его и подал мне, встав на колено. Я была занята укладыванием стеблей один на другой, потому не заметила его позы, но когда всё же увидела, испуганно дёрнулась, отшатнувшись. Стало не по себе — я поистине боялась этого преклонения колена. Подобное положение ассоциировалось исключительно с предложением руки и сердца, от которого я бы не отказалась до недавнего времени. Летом я была не столько против, сколько не хотела торопиться. Предложение не тождественно тому, чтобы завтра идти и регистрировать брак, потому я не боялась. А сейчас — что-то сдавило сердце, резко и сильно, грубо, чтобы я сразу не согласилась. С целью напомнить мне о том, как всё менялось. Дать мне понять, что я всё же не желала предложения. От него. Бред. Я не могла так быстро отказаться от счастья с тем, кем жила уже два года. Ведь так? — Напугал? — Слава быстро поднялся на ноги и приобнял меня, вручая цветок. — Прости, родная, — он поцеловал меня в макушку, и я легко улыбнулась ему, но отнюдь не естественно. Пришлось приложить мысль к улыбке. Со стороны этого не было заметно, но я чувствовала. Дела были плохи и катились в пропасть. Большую такую, страшную. — Всё в порядке, — тихо ответила я и вернулась к букету. — Просто задумалась, — никто не просил оправдываться, но всё вышло само. Как в те секунды, когда врёшь. Ненамеренно ты начинаешь городить всё больше и больше, думая, что твой короткий ответ вызовет подозрения. Одна ошибка — и ты ошибся. Как сочинения — чем больше слов, тем больше шансов напортачить. Не зря краткость всю жизнь была сестрой таланта. Антон Павлович, спасибо, но я делала, как всегда. Зачем-то вопреки, и эта импульсивность уничтожала возможности вернуть всё на свои места. Я собственноручно сжигала мосты, оставляя нас на острове, окружённом исключительно океаном со злющими акулами, чтобы бежать стало некуда, и мы смогли бы поговорить. Не сегодня. Я ещё не была до конца уверена в том, что какие-то вещи менялись. Или просто пыталась убедить себя в этом. Вина сводилась к одному. Глаза-незабудки, смоль на голове, а сам — фарфоровый. И сильнодействующий. Наркотик.

***

Тоскливый пасмурный Петербургский день, оповещающий о последней неделе осени, даже не старался обрадовать отсутствием ветра и дождя. Выйти из дома и добраться даже до соседнего магазина живым стало целым испытанием. МЧС прислали оповещение о сильных порывах ветра, призывая быть осторожнее. Печально взглянув на сообщение, я продолжила наносить макияж. Всё в моей жизни зависело от погоды — даже ресницы. Уже с полчаса не могла накрасить оба глаза одинаково, и это раздражало меня до порывистого желания ткнуть себе щёточкой, а что ещё лучше — в сонную артерию. Я хотела одновременно растерзать кого-то, расплакаться или просто завалиться спать, прогуляв пары, только бы не продолжать мучительный процесс прихорашивания. Я даже волосы не стала завивать или выдумывать, что бы такое с ними сделать сегодня, потому что настроение было ни к чёрту. Ещё несколько неудачных попыток исправить (читайте: усугубить) положение, и я бросила тушь в косметичку, понадеявшись забыть о том, как по-разному выглядели мои глаза. И ещё зареклась купить новую косметику. Из комнаты вышло сначала раздражение под ручку с негодованием, за ними вылетели молнии из моих глаз, а уже только потом я сама, шаркая тапками по полу. Раннее утро тоже не подыгрывало — я совсем не выспалась, но это выдавали мои круги под глазами, замазать которые тоже оказалось испытанием судьбы, с которым я не справилась. Я относила себя к довольно терпеливым людям, а они вместе с Боженькой, который в последнее время слишком часто проверял мою выдержку, — меня обратно со словами «мы доплатим». Чуть мятая в рукавах кофта легла мне на плечи, скрывая под собой облегающую футболку тёмно-синего цвета, которая настолько плотно прижималась к телу, что подчёркивала каждый кружавчик нижнего белья. И здесь вышел промах — хлопкового нижнего, который не был бы в стирке, не оказалось! Пришлось надевать один из самых неудобных комплектов для достаточно казуального образа. Чувствовала себя одновременно женщиной с низкой социальной ответственностью и камнем, который школьники пинали по дороге домой, а когда он угодил в лужу, не стали продолжать. Волосы я собрала в низкий хвост, накинула на голову капюшон кофты, которая по цвету была противопоставлена чёрным джинсам, и ушла в коридор, где перед зеркалом поправлял непослушные пряди Слава. Он сегодня проснулся в замечательном настроении — таким он был всегда, но в данный момент меня поражал его позитив, который, чему я, кстати, тихо завидовала, не зависел от туч на небе. Увидев меня, Слава повернулся и вскинул брови. Наверное, я напоминала либо грозовое облако, либо чихуахуа, которая пыталась казаться злой, а на деле — зубами щёлкала да лаяла, но не кусала. Я посмотрела на парня исподлобья и глубоко вздохнула, пытаясь по воздуху передать выразительное «лучше молчи». Слава поджал губы и, взяв наши сумки, вышел в подъезд, закрыв за собой дверь. Теперь в коридоре было пусто, и я, быстро окинув себя взглядом в зеркале, натянула на ноги кроссовки, вышла в парадную. Я опрометчиво подумала, что добежать до такси было задачей двух секунд, потому и надела лёгкую обувь. Кроссовки промокли с первой же лужей, и я от досады почти расплакалась, как ребёнок. Хотелось развернуться и уйти домой, чтобы лечь в кровать, обнять игрушку, накрыться одеялом, которое точно должно было отгородить от внешних проявлений этого мира. Я всегда ненавидела собственное плохое настроение. Поэтому постаралась поднять его по приезде в университет. Слава всю дорогу молчал, зная, что это было единственным верным противоядием, но держал меня за руку. Я мягко царапала ногтями внутреннюю поверхность его ладони, больше щекоча. Он ничего не говорил, я — тоже. Однако при входе в большое здание я взглянула на него и моргнула. Безмолвное «спасибо», ответом которому послужила нежная, ласковая и полная любви улыбка, а потом короткий поцелуй в нос, который отразил новую атаку гнева. Пары тянулись надменно долго. Ещё одни, кто захотел проверить моё терпение и меня саму на прочность. Как бы я ни старалась своими стандартными методами ускорить течение времени на лекциях — всё было мимо. Я изрисовала несколько листов тетради по типологии форм — Эмир Сергеевич не должен был обидеться. Я пыталась отвлечься в телефоне — как назло связь работала через раз, так и не загружая ни одно приложение с короткими видео или мессенджер. Я пыталась довольствоваться игрой с переливанием цветной жидкости из колбы в колбу, но спустя десять уровней мне надоела и она. Я вздохнула и отложила гаджет на край стола, медленно моргая. Преподаватель монотонно рассказывала нам теорию, которую, если по-хорошему, следовало записывать в тетрадь за ней, но я, услышав, что презентацию должны были отправить Даше, на которую возложили обязанность перенаправить документ нам, бросила ручку в пенал. Как коньки на гвоздь. Слава, в отличие от меня, бездельницы, усердно записывал чуть ли не каждое слово. Его всё время отвлекал Вадик важными новостями по типу «смотри, какой тупой мем» и тыкал в лицо телефоном. Четвёртую пару не ждал никто. Мы искренне надеялись на то, чтобы с Эмиром Сергеевичем случилось что-нибудь. Несерьёзное, но такое, чтобы помешало проведению пары. Даша даже откопала где-то в недрах сумки маленькую икону, и мы принялись устраивать обряд «случись-уже-что-нибудь-освободите-нас-от-этих-мучений». Я сидела на парте и болтала ногами, пока однокурсники разрабатывали план-капкан по запиранию двери или разливания масла у двери, пытаясь оправдать свою жестокость и неудачную пародию на булгаковскую Аннушку только лишь искренним нежеланием идти на пару. Однако решительных действий никто не предпринимал — все оставались сидеть в аудитории и чинно ждали Эмира Сергеевича. Никита, что, как это бывало обычно, громче всех кричал и предлагал самые дурацкие идеи, в самый последний момент оправдывался и отказывался исполнять прихоть собственного мозга. — Я теоретик, а не практик! — Ты просто ссыкло, — хмыкнула Аня, на что получила выразительный средний палец в лицо. Она не растерялась и быстро схватилась за него, сгибая к себе в сторону, чтобы Никите стало больно, и отпустила только тогда, когда он жалобно и громко завопил. Эмир Сергеевич не пришёл в первые пять минут. Оставалось ещё десять до начала действия права пятнадцати минут, а потому мы решили скоротать время и сыграть в бутылочку, которая была больше похожа на правду или действие, но с элементом случайности. Мы расселись вокруг среднего стола первого горизонтального ряда на стулья, и первой бутылку крутанула Аня. Вместе с остановкой горлышка напротив распахнулась дверь в аудиторию, однако расстроиться из-за прихода Эмира Сергеевича мы не успели, потому что к нам заглянуло круглое лицо Кости Бутусова — раздолбая со второго курса какого-то другого факультета. Слава как-то упоминал, но я не приняла во внимание, поэтому теперь, приподняв бровь, смотрела на Костю. Он со счастливым выражением лица хлопнул дверью, подошёл к нам, здороваясь с парнями и парой девчонок, а потом совершенно беспардонно присоединился к нашей игре. Никто против не был — всем было то ли всё равно, то ли они стеснялись выгнать его. Впрочем, это было не столь важно, как то, что Аня заставляла Никиту выложить в официальное сообщество нашего курса его самую неудачную фотографию, причём даже не анонимно. Мы не стремились к изощрённости — игра была затеяна ради развлечения, однако если ты выбирал действие, то должен был быть готовым к последствиям. Такими темпами Никита написал в личные сообщения признание Олесе Евгеньевне и теперь боялся каждого уведомления, Вадик сидел с модной причёской, которая заключалась в куче мелких резинок на голове, а сам парень теперь напоминал Ёжика из небезызвестного мультфильма. Меня бутылка ловко избегала, и я оставалась почти единственной, кто ещё не был награждён заданием или вопросом. И я не жаловалась — взяла на себя обязанность утяжелить бытие Славы и легла ему на плечо. Наверняка я бы даже уснула там, если бы в один момент не скрипнула дверь, впуская в аудиторию человека. На этот раз это был не Костя — он сидел напротив. Я ожидала увидеть Эмира Сергеевича — вечно одетого с иголочки, ровно подстриженного и улыбчивого, в своих круглых очках. Но вместо солнца пришла Луна — Арсений Сергеевич. Сегодня он был одет в светлое поло и жилетку тёмного цвета поверх. И ему, подлецу, всё было к лицу. Я сразу приосанилась, опираясь на сложенные на столе руки. — Здравствуйте! — с намеренно протяжной «А» поздоровался с Поповым Никита, а следом за ним и все парни. — Всем здравствуйте, — Арсений Сергеевич встал ровно напротив меня, нас разделяла ширина стола. — Меня попросили передать вам, что пары по типологии форм не будет. Перед машиной Эмира Сергеевича авария произошла, а объезжать ему, дай Бог, если часа два будет. В общем, у всех лекции сняли, можете быть свободны. — А у вас разве нет пары? — Окно, — пожал плечами Попов. — Выловили в коридоре и отправили к вам. Кинули, в общем, пираньям на съедение. По аудитории прошёлся смешок. Я учтиво улыбнулась, поддерживая всеобщее настроение. Слава хихикал, пока ему не позвонили. Коротко чмокнув меня в висок, он сказал, что ему нужно было выйти на пару минут. — Мама, — прочитала я по губам и кивнула. Проблема лечения никуда не ушла, и я видела, как это расстраивало Славу. Сил уходило всё больше, а лучше либо не становилось, либо продвижение было совсем медленным. — Не такие мы и злые! — кто-то покачал головой в ответ на реплику Попова, которую я не слышала, погружённая в свои мысли, а следом предложил наиотвратительнейшую идею. — Будете с нами играть в бутылочку? — На поцелуи? — усмехнулся он, подозрительно долго глядя прямо на меня. — Держите себя в руках, АрсеньСергеич! Как «Правда или действие», но случайная, — пояснила Аня. — У меня есть двадцать свободных минут, — Арсений Сергеевич сверился с часами на запястье, и это движение отозвалось глухим ударом сердца в моей грудной клетке. Я проклинала его руки, чертова гипсовая статуя! Он присоединился к нам, но прежде, чем крутануть предложенную бутылку, он достал из кармана бархатный зеленоватый мешочек. Я вопросительно посмотрела на предмет в его ладонях. Попов расправил ткань и перегнулся через стол, протягивая мешочек мне. Я приоткрыла рот, чтобы спросить его хоть о чём-нибудь, но Арсений Сергеевич снова опередил меня, снова ввёл в ступор. Обыграл. — Предполагаю, что это твоё, — я перестала понимать всё. — Моё? — переспросила я, пытаясь забрать мешочек так, чтобы не коснуться его кожи. Переняв вещь, я быстро её раскрыла. — Да. Внутри лежал золотой браслет, который я надевала на свадьбу, как на исключительное мероприятие. Такие дорогие украшения я не носила без повода, но об этом знал только Слава. Следом за короткой цепочкой я вынула кольцо с печаткой. И снова то, которое я носила на свадьбе. Без особого случая не трогала. Твою ж... Я шумно втянула воздух, глядя на украшения так, словно они были вовсе не моими. Ладони стали немного влажными, и я поскорее убрала кольцо с браслетом обратно в мешочек. — Спасибо, — тихо и коротко ответила я, пряча украшения в карман. Теперь я чувствовала себя настолько не в своей тарелке, что сложно было преувеличить. Мне казалось, что любопытные взгляды одногруппников буквально облепили меня с ног до головы, не давая продохнуть. На деле всё было совершенно наоборот. Почти. Попов оказался почти зажат между Никитой и Никой. И если парню было на него критически всё равно, то однокурснице — отнюдь. Ежесекундные вопросы лились Арсению Сергеевичу в уши. Он терпеливо отвечал, и я завидовала этой выдержке, которой не имела совсем. Ника была не подготовлена к его визиту сегодня — никакой юбки, красивой кофточки или даже макияжа, который требовал огромного количества времени и усилий. Именно по этой причине ей пришлось замещать отсутствие наряда активным наступлением. Она продолжала осуществлять свои наполеоновские планы, несмотря на то, что каждый из пунктов терпел крушение. За неведомой нам всем причиной Ника рассказывала всем о своих неудачах и просила советы. Каждый раз мне приходилось сдерживать Аню от гневного сообщения и кнопки «удалить из чата». Она и сейчас злобно зыркала на Нику, а вторая в свою очередь уже хихикала с чего-то, придерживаясь за руку Попова. Бесила, но чем? Арсений Сергеевич же периодически смотрел на меня, причём даже пару раз жалобно, словно безмолвно прося помочь, вытащить. Или мне так хотелось думать из-за возвращённых мне украшений. Я не понимала, как могла не заметить пропажи таких драгоценностей. Видимо, родной город совсем сбил меня с толку, и внимание рассеялось. Было приятно, что Арсений Сергеевич так заморочиться, завернул всё, чтобы не повредить. Отдал, конечно, при всех — жирный минус, но на его пары я приходила ровно под звонок, а с них убегала сразу же. Просто не хотела с ним контактировать. Тоже раздражал. И я боялась — вдруг сказал бы что-нибудь не то. Но страшиться этого стоило сейчас... Несколько поворотов бутылки, и от Кости горлышко устремилось на Попова. Бутусов даже вопрос не стал фильтровать, что было, если посудить, несвойственно его мозгу в принципе. — А вы это... Что получается, с Кристинкой встречаетесь, что ли? Повисло молчание, которое звенело в ушах. Я удивлённо приподняла брови, переводя взгляд с Кости на Арсения Сергеевича. Я молилась, чтобы последний не ляпнул ничего лишнего, поскольку сама вступиться не могла — у меня спёрло дыхание напрочь. Как же хорошо, что Слава не видел и не слышал этого всего. — Вы просто сейчас тут драгоценности отдали, а на дне учителя она там про город быстрее всех назвала... Я и подумал... — оправдывался Костя, пока ему не прилетел подзатыльник от Виталика, которого Аня попросила хорошенько врезать Бутусову. — Я понял, почему ты так считаешь, — прокашлявшись, ответил Арсений Сергеевич. — Нет, и я в целом против того, чтобы строить отношения со студентами. Профессиональная этика. Эти слова стали крепкими канатами и перетянули грудь. — Если что, Костян, она со Славкой встречается уже сколько, — похлопал парня по плечу Виталик. — Какой я тупой! — Бутусов шлёпнул себя по лбу. — Простите! Христом Богом молю! — А Христос кем ещё, кроме Бога, быть может? — усмехнулся Арсений Сергеевич. — Коллега ты мой по работе. — А что не так? Переведя всё в шутку, мы продолжили игру уже вместе с возращением Славы на исходную позицию — рядом со мной, чтобы оберегал от всякого нечистого вроде Кости или Попова. Арсений Сергеевич смотрел на меня слишком часто, отвлекаясь от продолжавшей что-то лепетать ему на ухо Ники. Она была непоколебима даже после того, как он озвучил свои принципы. Удача всегда улыбается дуракам — может, ей бы и свезло как-нибудь. Но только не с Поповым — моя личная просьба в небеса. Если был кто-то справедливый, пожалуйста! Мне нужно было одно — чтобы Арсения Сергеевича насильно отвернули от меня или запрет на приближение выдали, иначе моё хрупкое сердце не выдерживало ничего: ни голубых глаз, тех, что были напротив, ни ухмылки тонких губ со сморщенным носом в придачу, ни качавшегося на груди кулона в виде двери. Его присутствия я не могла вынести со спокойной душой. Он вскрывал во мне всё — грудь буквально вспарывал, смотрел глубоко, видя то, что от всех удавалось скрыть. То, чем я в обычной жизни пользовалась отнюдь не всегда, — слабостью. Я пыталась быть для всех образцом силы, человеком, который мог бы вытерпеть всё. А он срывал эту маску и видел за ней крохотную меня, которая, как и все, боялась, тушевалась, плакала из-за усталости, всё ещё скучала по тёте Ире, искренне ненавидела определённых людей. Меня настоящую. Возможно, не образец человека, но лепил меня и не античный скульптор, а обстоятельства. И он сам приложил к ним руку.

***

— И не знаю, что делать, — сигаретный дым улетел наверх и разбился о потолок. — Я чувствую, что что-то происходит, меняется... — ещё одна затяжка наполнила лёгкие отравой. — Ты уверена? — уточнила Ксюша, сочувствующе глядя в камеру. Я кивнула, наблюдая за движением собственной головы в экране. — Вань, ты здесь вообще? Может, скажешь что-нибудь? — Что сказать, Ксю? Я в таком же недоумении, как и ты, — друг хотел спать, и я разделяла это желание. Время катило к трём часам, всем нам нужно было завтра идти на пары, но четвёртый час мы сидели по своим местам обитания и вздыхали. Я выдала им всё произошедшее с сентября теперь уже без утаиваний и приукрас. Сначала мне приходилось шептаться, поскольку Слава работал над проектом, но после того, как он ушёл спать, я начала придавать больше эмоций своему рассказу. Невольно я погружалась в каждое событие, и сильнее всего во мне отозвался вальс на свадьбе. Его одновременно хотелось вспоминать ежесекундно и забыть навсегда. Когда веки смыкались, передо мной возникал образ Попова. Светящиеся айсберги вместо глаз. Холод обнимал сердце своими лапищами, и слёзы собирались в уголках глаз. Искренность всегда заставляла меня рыдать, глотая острый ком в горле. Он смотрел пристально, держа руку на спине. Мне некуда было бежать — я была заблокирована со всех сторон. Вперёд — упасть в него, разбиться насмерть, а я хотела прожить ещё лет шестьдесят. Назад — удержал бы около себя. Терпеливо дотанцевать — всё, что требовалось от меня, но это было сложно. Я это понимала настолько чётко, что меня выламывало, выворачивало наизнанку. Руки снова были холодными контрастно его тёплым, почти горячим. Мне всегда казалось это забавным, потому что я со стороны казалась лучом позитива, а он — грозовой тучей. Но только с прикосновением мы решили стереотипы о себе. Не друг другу — и без того знали чересчур много, больше, чем требовалось от нас. И были ближе друг к другу сейчас, чем позволяли любые рамки. «Тебе так тепло и больно, но больше больно, я же знаю». Вместо второго куплета зазвучал другой трек, который назло нам был тоже о нас. «Хочется разорвать твои ребра, Крикнуть „я тебя вижу” Этому солнцу, Что освещает мой путь. Нечего вспомнить. Ничего, кроме иллюзий. Да, но возможно Они меня и спасут». Он улыбнулся краем губ и посмотрел на меня так, что в радужке я смогла прочитать собственные слова о схожести песни с нашими жизнями. Слово в слово. Взгляд мимолётно скользнул по губам, и я вспомнила их вкус. Прикусила щёку изнутри, чтобы напомнить самой себе о правилах и рамках. «Этот яркий огонек с твоих глазах, Может быть, я создаю его сама». Осенило. «Он не вернется, Нас сейчас просто убьют». Так и случилось — нас убили одним патроном. Холостым. Из незаряженного пистолета. — Вань, скажи мне одно: изменение отношения — это измена? Друг замолчал на бесконечную минуту. Ксюша тоже не стремилась отвечать и выглядела потерянно. Я понимала, что моя философия в ночи не кончилась бы хорошим, но неподдельное желание знать ответ отправляло сонливость в нокаут. — Да. Это, понимаешь, полная формулировка понятия. Вырывается часто из полной фразы одно слово, которое подразумевает под собой только то, что человек совершил какие-то определённые действия в сторону не своего партнёра. Хоть поцеловал, хоть переспал. А если я, допустим, приду и честно скажу? — Крис, всё равно. Снова повисло молчание, только на этот раз оно сопроводилось Ваниной правдой, которая сотнями стрел впивалась мне в спину, а острый наконечник чудом не протыкал сердце. Я стряхнула пепел с сигареты на тарелку, чтобы следом втянуть в себя никотина столько, чтобы умереть на месте от рака лёгких. Одна капля никотина убивает лошадь, но это шестьдесят сигарет выкуренных разом. В теории, я и себя лишала жизни. На практике это было нереально. Как ненастоящими мне казались изменения в себе. Кухня была погружена в полумрак — единственным источником света была почти перегоревшая лампа в вытяжке, от которой исходило слабое тёплое свечение. Вокруг витал дым — он заполнил собой почти каждый угол, и я знала, что Слава это не любил. Он, конечно, никогда бы не сказал, но его сморщенный нос и сжатые в тонкую нитку губы говорили об обратном. Я затянулась ещё раз, выпуская дым в потолок. С каждым пройденным сантиметром его цвет тускнел, пока совсем не становился прозрачным. Неуловимым для глаз, но чересчур заметным для носа. Я мазнула языком по губам, смочив их слюной. По-прежнему не решаясь посмотреть на экран, который стал единственной исповедью. И вместо того, чтобы позволить холодному ножу взять реванш, напомнить мне, что никакие «извини» бы не помогли, я встала со стула, кинув сигарету в тарелку, и открыла окно. Впервые оно поддалось мне легко — всегда получалось лишь с третьего раза, поскольку Слава никак не мог подкрутить шуруп. Холодный воздух пощекотал кожу и стал выносить с собой часть табачного дыма из комнаты. Вдыхая морозный запах, я позволила мыслям течь в голове без препятствий — просто стояла и поддавалась им. Хватило нескольких секунд, чтобы главное осознание пустило пулю в затылок. Я вернулась к друзьям. Ваня зевал, откинувшись на спинку стула, а Ксюша что-то рисовала или записывала. Кашлянув, я привлекла их внимание и сразу поймала на себе два внимательных взгляда. — Тогда у меня огромные проблемы.