Gallery of Secrets

Утро Лондона было свежим и прохладным — тонкий туман стлался над мостовой, а солнечные лучи, пробиваясь сквозь белёсое марево, отражались в витринах лавок, придавая улицам лёгкое золото. Кареты грохотали по булыжникам, газетчики выкрикивали заголовки свежего выпуска "Леди Устлдаун и сплетни". Одетта, укутанная в нежно-голубой плащ и капор, шла по улице, сжимая подмышкой ту самую злосчастную газету. Любопытство, увы, взяло над ней верх, и девушка вновь развернула лист. "Как мило и элегантно юная мисс Бриджертон кружилась в объятиях герцога Гастингса… А между тем жемчужина сезона, мисс Одетта Бриджертон— простите, Фэйрфакс, — вовсе не уступала в сиянии. Второй сын леди Вайолет, мистер Бенедикт Бриджертон, словно зачарованный, не выпускал красавицу из рук весь вечер…" Одетта ощутила, как к щекам приливает жар. — Ну надо же, — пробормотала она, — всё, что нужно, это один танец, и теперь весь Лондон решит, что я вышиваю ему рубашку свадебным швом. С этими словами она свернула газету, метнула её в урну и решительно двинулась дальше. Сегодня она не была жемчужиной сезона. Сегодня она — дочь своих родителей. И у неё была цель. Её путь привёл к скромной лавке на углу Уэст-стрит, витрина которой была завешена картинами, гравюрами и старинными рамами. Табличка над дверью гласила: "Гарольд Фентон. Антиквар и продавец художественных полотен". Когда она вошла, тихий звон колокольчика возвестил о её прибытии. Воздух в лавке пах маслом, пылью и старой бумагой. Повсюду — холсты, пигменты, кисти, аккуратно сложенные эскизы. За прилавком, согнувшись над рамой, стоял седовласый мужчина с добрыми, но проницательными глазами. — Доброе утро, — вежливо произнесла Одетта. — Простите, что беспокою, но… мне сказали, вы можете знать многое о старых картинах. — Если у картины есть кисть и тайна — я её, вероятно, видел, — усмехнулся старик, вытирая руки о холщовую тряпку. — Что именно вы ищете, мисс? Одетта чуть замялась, а затем достала из сумочки сложенный лист бумаги. На нём был грубый набросок — женский силуэт с жемчужным ожерельем и лилией в руках. — Я ищу одну конкретную картину. Масло, около двадцати лет назад. Изображена молодая женщина, с жемчугом на шее и цветком лилии. Картина могла называться «Покров лилии»… или что-то вроде того. Фентон нахмурился, опустился за прилавок и начал перебирать старые каталоги. — «Покров лилии»… хм. Название знакомое. Но я давно не видел ничего подобного в обращении. Вы уверены, что это была настоящая работа, а не копия? — Настоящая, — тихо ответила она. — Мой отец… коллекционировал картины. Эту работу он считал особенной. Одним словом, он художник этой картины. Она не сказала больше. Не сказала, что именно из-за этой картины её родители были убиты, что с тех пор ни она, ни тётушка Агата не находили следов того, кто стоял за этим. Фентон долго молчал, потом вдруг поднял глаза. — Знаете, мисс, есть один человек, который, возможно, знает больше. Художник, некогда писавший копии редких портретов для музеев и частных коллекций. Теперь он живёт на Сомерсет-стрит. Имя его — мистер Рид. Но предупреждаю: он не любит расспросов. Особенно о старых заказах. Одетта поблагодарила старика, но, уходя, услышала его тихое добавление: — Если вы ищете правду, мисс… остерегайтесь того, что найдёте. Иногда картины скрывают не только лица, но и тени. Выйдя на улицу, Одетта вдохнула свежий воздух. Сердце билось быстрее — смесь страха и решимости сжигала грудь. Она сделала несколько шагов по мостовой и остановилась. Сомерсет-стрит. Имя художника. Это был первый настоящий след за долгое время. Она вновь взглянула на небо — бледное, лондонское, затянутое облаками, — и прошептала: — Папа, мама… я найду её. И узнаю, кто стоял за всем этим. И, подняв юбки, чтобы не запачкать подол, она двинулась прочь, по направлению к новой тайне — той, что уже ждала её за порогом следующего дома, в мастерской мистера Рида. --- Солнечные лучи уже вовсю били по глазам, от тумана не осталось и следа. Одетта шла по дороге, поправив перчатку — кончики пальцев слегка дрожали, хотя она не хотела себе в этом признаваться. Маленький магазин на Сомерсет-стрит выглядел неприметно, почти затерянным между булочной и лавкой старых карт. Табличка над входом гласила: “Р. Рид и Сыновья — Картины и Акссесуары”. Она остановилась, собираясь с духом. Информация, что у этого мистера Рида могли храниться сведения о старых полотнах семьи Фэйрфакс, показалась ей тогда случайной находкой — но теперь сердце стучало быстрее, чем следовало. Внутри пахло пылью, краской и чем-то еще — старостью времени, может быть, памятью. — Доброе утро, — произнесла она, когда за спиной звякнул колокольчик. Из-за стеллажа с рамами показался пожилой мужчина. Высокий, с густыми седыми волосами и добрыми, но уставшими глазами. На нем был аккуратный жилет, а руки — в тонком налете краски, будто он только что держал кисть. — Доброе утро, мисс. Чем могу служить? — Вы мистер Рид? — спросила она мягко. — Он самый. — Мне сказали, что вы могли бы знать кое-что о старых работах покойного висконта Джозефа Фэйрфакса, — осторожно начала Одетта, — о картинах, написанных им около двадцати лет назад. Мистер Рид, словно услышав имя из давнего сна, замер. Его взгляд на мгновение потускнел. — Джозеф Фэйрфакс… — повторил он тихо. — Давненько я не слышал этого имени. Он пригласил ее сесть. Стол перед ними был заставлен свитками, старыми кистями, бумагами. — Вы… родня, полагаю? — Его дочь, — ответила она. Рид вскинул брови. И какое-то едва заметное тепло проскользнуло по его лицу. — Да… теперь вижу. Та же линия подбородка, те же глаза, что у Джозефа. Господи, сколько лет прошло… Одетта опустила взгляд. — Вы знали моего отца? — Немного, — признался он. — Мы встречались, когда он выставлял свои работы. Я помогал ему с рамами и хранением. У него был особый взгляд… на свет, на жизнь. На людей. — Мне говорили, что существует его последняя картина, написанная незадолго до смерти, — произнесла она, — но никто не знает, где она. Мистер Рид на мгновение закрыл глаза, будто взвешивая, стоит ли говорить. — Я видел её лишь однажды, мисс Фэйрфакс. Было это… наверное, в ту самую весну. Она стояла у стены, неприкосновенная, еще свежая. Там — женщина. Очень похожая на вашу мать, если я не ошибаюсь. Свет падал из окна, и всё вокруг казалось живым. Но после его смерти я больше не видел того полотна. — Не знаете, кто мог забрать его? — спросила Одетта. Он покачал головой. — После кончины вашего отца часть его имущества перешла под надзор управляющего. Несколько картин исчезли при транспортировке. Возможно, кто-то из коллекционеров перекупил их, возможно — сгорели. Я пытался узнать, но след оборвался. — А название картины? — тихо уточнила она, что бы убедиться что не путает ничего. — Кажется… «Покров лилии». Хотя, — он улыбнулся краем губ, — у вашего отца всегда было по два-три названия для каждого холста. Он говорил, что настоящая картина сама выбирает, как ей называться. Некоторое время они молчали. Только часы на стене размеренно отсчитывали секунды. Одетта поднялась. — Спасибо, мистер Рид. Вы не представляете, как много это значит. Он тоже встал, но прежде чем она успела повернуться к двери, произнёс: — Мисс Фэйрфакс… позвольте совет. — Он говорил мягко, но с каким-то тихим весом. — Иногда картины несут не только красоту, но и боль. Возможно, стоит оставить её в прошлом. Пусть останется загадкой. Она посмотрела на него внимательно — взглядом, в котором отразились решимость и нежность. — Иногда прошлое само находит нас, мистер Рид, даже если мы его не ищем. Он чуть улыбнулся, устало, будто понимал больше, чем говорил. Когда она вышла на улицу, туман рассеивался. Но в сердце её, напротив, сгущался другой — невидимый. Позже, дома, Одетта разложила на письменном столе бумаги, которые успела собрать: заметки о выставках, обрывки газетных упоминаний, несколько старых писем с подписью отца. На одном из них, внизу, чернилами было выведено: «Покров лилии — закончено». Она обвела слова пальцем и прошептала: — Пока это только начало. Но может мне и вправду отпустить и смириться И за окном, будто в ответ, ветер тронул занавеску — лёгкий, почти нежный, как дыхание с того самого полотна, где весна когда-то пела своими голосами. В комнате Одетты царила тишина — особая, густая и теплая, как бархатный плед на холодный день. Она сидела у окна, задумчиво глядя на улицу. За стеклом Лондон медленно просыпался: где-то скрипела телега, прохожие спешили с корзинами, над крышами поднимался легкий дым. Но всё это казалось ей отдалённым, будто она наблюдала за чужой жизнью. Перед ней на столе лежали листы — письма отца, заметки, газетные вырезки, и в самом центре — одно-единственное слово, выведенное его рукой: «Голоса весны». Одетта провела пальцем по строке, и на миг показалось, что подушечки пальцев уловили тепло, словно чернила всё ещё живы. — Может, и вправду… стоит отпустить, — прошептала она себе. — Жить дальше, как советовал мистер Рид. Не всё, что потеряно, нужно искать. Она вздохнула, закрыла глаза. В груди было странное ощущение — смесь облегчения и сожаления. Но тишину вдруг разорвал возглас, настолько громкий и внезапный, что сердце Одетты подпрыгнуло: — ОДЕЕЕТТА! Она едва не вскрикнула. — Господи милосердный… — пробормотала она, вскакивая. Голос был ей чересчур знаком. И если бы тётушка Агата сейчас была дома, то, пожалуй, её любимая подруга Элоиза Бриджертон навеки осталась бы без голоса — Агата бы лично позаботилась о лекции о приличиях юных леди и громкости их проявлений. Подойдя к окну, Одетта приподняла штору и увидела, как Элоиза, в своём типичном беспорядочном наряде и с книгой под мышкой, стояла прямо посреди улицы, размахивая руками. — Элоиза! — прошипела она, — ради всего святого, входи через дверь! — Ах, ну наконец-то! — возмущённо ответила та. — Я уже думала, ты умерла со скуки от собственных мыслей! Через минуту Элоиза уже влетела в комнату, как весенний ветер — шумная, порывистая, но удивительно освежающая. — Если бы тётушка Агата тебя услышала, — сказала Одетта, с трудом скрывая улыбку, — она бы лично донесла обо всём твоей матушке. — О, моя мать знает, что я безнадёжна, — отмахнулась Элоиза. — Но, Одетта, ты не поверишь! Столько всего произошло! Одетта, привычно сложив руки на коленях, улыбнулась мягко: — Сомневаюсь, что хоть что-то может меня удивить после последнего бала. — Ха! Вот тут ты ошибаешься! — Элоиза уселась прямо на кровать, не заботясь о складках платья. — Начну с Дафны. У неё теперь нет отбоя от мужчин — ни один бал без десятка ухажёров! Но, по правде говоря, я уверена, что ей нравится герцог Гастингс. Одетта тихо усмехнулась: — Саймон? Он ведь казался слишком… сдержанным для таких дел. Ну насчет их танцев спору нет, они выглядело как пара. — О, именно поэтому! — оживлённо воскликнула Элоиза. — Знаешь, что говорят? Чем тише мужчина, тем громче тайны, которые он скрывает! — Или просто он предпочитает не говорить лишнего, — парировала Одетта, сдерживая смешок. — Никакой романтики, — с видом знатока протянула Элоиза. — Мать в восторге — наконец-то хоть кто-то из нас может выгодно выйти замуж. Энтони, впрочем, в ярости. Ходит как туча, будто сам собирается её женить на ком угодно, лишь бы не на герцоге. — Энтони, как всегда, — вздохнула Одетта. — Слишком много чувства долга и слишком мало веры в счастье других. — Именно! — согласилась Элоиза. — Но это ещё не всё! — Она наклонилась ближе, понижая голос. — Я слышала, что у Фезерингтонов кое-кто беременен. Одетта моргнула. — Что? Леди Фезерингтон? Но ей же под пятьдесят! Неужели она решила не упустить последний шанс и надеется, что это наконец будет мальчик? Элоиза захихикала. — Нет же! Не она! Какая-то из прислуги! Но представляешь, говорят — беременна, и даже не замужем! Одетта приложила руку к губам, стараясь не рассмеяться. Боже, бедная Элоиза… — подумала она. У самой Одетты такого не было, ей то тетушка Агата рассказала об этом, еще когда ей было триннадцать когда у Одетты впервые начались менструации. Она посчитала что не стоит скрывать и прятать то что дано природой, но взяв с Одетты слово что она будет умолкивать. — И все думают, что это ужасный позор! — продолжала подруга. — Ведь как можно забеременеть без мужа? Это же… — Она замялась, нахмурив лоб. — Ну… это ведь невозможно, не так ли? Теперь Одетте пришлось отвернуться к окну, чтобы не выдать себя смехом. — Ну… возможно, не совсем, — осторожно ответила она, стараясь подобрать слова, чтобы не разрушить наивность Элоизы. — Иногда природа… вмешивается, скажем так, неожиданным образом. — Какая… странная природа, — пробормотала Элоиза, озадаченно поджав губы. — Ну, неважно. Главное — какой позор для Фезерингтонов! Хотя, если честно, это куда интереснее, чем слушать, как мать говорит о долге брака и добродетели. Одетта улыбнулась. — И всё же, может, стоит быть осторожнее с тем, что мы называем позором. Иногда за сплетнями скрываются судьбы, а не ошибки. — Господи, ты опять философствуешь, — вздохнула Элоиза, закатывая глаза. — Ты должна писать книги. Или дневник. Хотя нет, тогда все мужчины в Лондоне будут бояться, что попадут на страницы твоих размышлений. — Тогда мне останется только дружба с тобой, — засмеялась Одетта. — Ну, это уже не мало! — гордо заявила Элоиза. — Ведь я — лучший источник сплетен, правды и здравого цинизма. Смех эхом разлетелся по комнате, наполнив её лёгкостью. — Кстати, ты ведь читала, да? — спросила Элоища с прищуром. Одетте было не трудно догадаться, о чем идет речь. — К сожалению, — сухо ответила Одетта. — Если ты о статье Уистлдаун — то да. Элоиза расплылась в широкой, почти торжествующей улыбке. — О, дорогая, ты должна была видеть лица всей моей семьи за завтраком! — Не говори мне, что они... — О, именно, — перебила Элоиза, с азартом подаваясь вперёд. — Все читали. Абсолютно все! Мать аж просияла — сказала, что давно не читала ничего настолько утончённого. Энтони, как обычно, буркнул что-то вроде «бесполезная чепуха», а Бенедикт только усмехнулся и притворился, будто не слышит. Одетта вспыхнула до кончиков ушей. — Это был просто танец, Элоиза! Всего лишь танец! — Ах, конечно, конечно, — протянула подруга с хитрым выражением. — Как же иначе? Всего лишь танец. Как и у Дафны с герцогом. А теперь, напомни, кто готовится стать миссис Гастингс? — Элоиза, — простонала Одетта, прикладывая ладонь к лицу. — Ты неисправима. — Нет, просто наблюдательна, — с невинной улыбкой ответила та. — И если позволишь, я бы с радостью помогла тебе с моим братом. Одетта моргнула. — Помогла? — Ну конечно! — Элоиза расправила плечи. — Я стану твоим личным купидоном! Представь: ты — будущая миссис Бриджертон, мать будет в восторге, Дафна получит сестру, а я — самую лучшую подругу под одной крышей! — Элоиза, — произнесла Одетта, чувствуя, как щеки заливает жар, — ты несёшь невообразимую чепуху. — А разве не приятно иногда помечтать? — парировала Элоиза. — Тем более, я не уверена, что это чепуха. Бенедикт не спускал с тебя глаз на балу, а после танца выглядел так, будто готов нарисовать твой портрет на всю галерею. Одетта рассмеялась — тихо, но искренне. — Ты бы могла работать у леди Уистлдаун. У тебя дар выдумывать истории. — Вот уж нет! — отмахнулась Элоиза. — Я слишком честная, чтобы прятаться под чужим именем. Но если бы писала, то непременно добавила бы, что юная Одетта — самое светлое, что случилось с нашим скучным сезоном! Эти слова заставили сердце Одетты дрогнуть. Она не привыкла к комплиментам — особенно от тех, кто произносит их не ради выгоды, а просто от доброты. Она улыбнулась, опуская взгляд. — Спасибо, Элоиза. Но боюсь, мне куда привычнее искать пропавшие картины, чем внимание мужчин. — Тем интереснее! — засмеялась та. — Художник и художница! Представь, как романтично: вы вдвоём рисуете пейзажи, он держит твою руку, чтобы направить кисть... — И тётушка Агата падает в обморок, — добавила Одетта с сарказмом. Обе девушки расхохотались. И всё же, когда смех стих, между ними повисла короткая, едва ощутимая пауза. Элоиза вдруг посмотрела на подругу чуть мягче, чем прежде. — А если серьёзно, — тихо сказала она, — мама и правда сказала, что была бы счастлива, если бы у неё появилась такая невестка, как ты. Одетта подняла взгляд. — Правда сказала? — Абсолютно. — Элоиза улыбнулась. — Она сказала: «Если бы хоть одна из моих дочерей дружила с такой умной, доброй и воспитанной девушкой, а один из сыновнй бы женился я была бы спокойна за их судьбы». Дафна конечно сказала что это абсурд и фыркнула, но ты не обращай на нее внимание. Она после танца с герцогом вообще потеряла голову. На миг слова просто повисли в воздухе. Тёплые, искренние — и немного щемящие. Одетта отвела взгляд к окну, пряча в улыбке лёгкую грусть. — Иногда мне кажется, что я не совсем подхожу этому миру... со своими расследованиями, воспоминаниями и привычкой задавать лишние вопросы. — Вот поэтому, — серьёзно произнесла Элоиза, — этот мир нуждается в тебе. Эти слова прозвучали почти как обещание. Когда Элоиза, наконец, поднялась, чтобы уйти, она задержалась у двери, озорно подмигнув: — Подумай над моим предложением, мисс Фэйрфакс. Купидоны редко дают второй шанс. — Я боюсь, ты скорее устроишь хаос, чем роман, — усмехнулась Одетта. — О, так ведь одно без другого не бывает! — весело бросила Элоиза, скрываясь за дверью. Когда дверь захлопнулась, Одетта ещё долго стояла на месте, глядя в окно. Лондон шумел за стеклом, но внутри было тихо. Может, Элоиза и шутит… — подумала она, — но всё же… этот танец с Бенедиктом был чем-то большим, чем просто шаги под музыку. Она подошла к зеркалу и, чуть улыбнувшись, прошептала: — Всего лишь танец… да? Но сердце отчего-то не поверило. Тишина вновь вернулась. Но теперь она казалась не пустотой, а уютом. Она подошла к столу, взглянула на записи. Слова мистера Рида всё ещё звучали в памяти: «Иногда картины несут не только красоту, но и боль.» Но теперь, после визита подруги, Одетта чувствовала нечто новое — будто этот день напомнил ей, что жизнь всё ещё продолжается. Что можно и искать ответы, и смеяться, и пить чай с подругой, и помнить отца, не теряя настоящего. Она взяла перо и записала в дневнике: > «Иногда смех помогает сильнее, чем молчание. А прошлое — не цепь, а путь, который ещё можно пройти.» Она подняла взгляд, и в окне отражалась она сама — спокойная, задумчивая, но уже не грустная. Вечер был необычайно тёплым для начала сезона — воздух пропитался ароматом жасмина и роз, струившихся из садов Данбери-Хауса. На фоне нежного закатного неба, где последние лучи солнца играли на золотистых карнизах, в доме зажигались первые свечи, и звуки скрипок доносились из открытых окон, обещая грядущий бал. Одетта стояла перед зеркалом. Красное платье — насыщенное, как лепестки спелого граната, — ложилось мягкими волнами по её фигуре. Корсаж украшали мелкие золотые нити, что мерцали при каждом её движении. На запястье — браслет с жемчужиной, подарок Саймона на ее пятнадцатилетие, а в волосах — тонкая шпилька, словно язычок пламени. Она не могла решить, слишком ли ярко всё это выглядит… но Агата Данбери уже стояла у двери, постукивая тростью и бурча что-то вроде: — Дитя мое, если ты собираешься колебаться перед каждым зеркалом, боюсь, этот бал закончится, прежде чем начнётся. — Я просто… — начала Одетта, но тётушка уже направилась вниз по лестнице. Пришлось поспешить за ней. Туфли звенели по ступеням, лёгкая ткань шуршала, и в груди у Одетты росло волнение. Внизу, у входа, их уже ждал Саймон. Герцог, как всегда, был облачён в безупречно чёрный костюм. Его высокий воротник и строгий вид, казалось, бросали вызов любым попыткам внести в его образ хоть немного веселья. Леди Данбери, разумеется, не могла это оставить без комментария. — Вечно вы, ваша светлость, выглядите так, будто на вас надет траур по собственной жизни, — сказала она, опираясь на трость. — Вам стоит хоть раз надеть что-нибудь, что не напомнит о похоронах. Саймон сдержанно усмехнулся: — Я полагаю, красный цвет, как у вас и вашей крестницы, не сочтут приличным для герцога. — Хм! — фыркнула Агата. — Вам стоит меньше бояться приличий, и, возможно, жизнь станет интереснее. Одетта едва заметно улыбнулась, взяв Саймона под руку. Их тени вытянулись в свете фонарей. Всё было так естественно — она рядом с ним, леди Данбери идёт с другой стороны, и вокруг воздух будто светится мягким предвкушением. — Надеюсь, — заметила леди Данбери с прищуром, — в этот раз, дорогая Одетта, ты не скажешь чего-нибудь лишнего нашим милым матерям. Одетта мгновенно вспыхнула. — Тётушка! — воскликнула она, вспоминая свой неудачный комментарий и резкое замечание, когда мать одной из леди, сказала Саймону, о том как он похож на своего отца, на прошлом балу. Но прежде чем она успела оправдаться, Саймон произнёс: — Не вините её, миледи. Одетта лишь сказала то, чего я не решился. И, признаюсь, куда более тактично. Леди Данбери подняла бровь, а уголки её губ дрогнули. — Ха. Возможно, в вас всё же есть что-то человеческое, герцог. Когда они подошли к карете, Агата тихо добавила: — Говорят, лорд Энтони Бриджертон был весьма недоволен вашими… э-э, ухаживаниями за его сестрой. Одетта прижала ладонь к губам, чтобы не рассмеяться, но в её глазах заискрилось веселье. Саймон лишь тяжело вздохнул, закатывая глаза. — Что ж, я не могу его осуждать. Ведь когда вы говорите о будущих возможных браках Одетты, я, боюсь, могу становиться куда хуже Энтони. — Ха! — расхохоталась леди Данбери. — Так и запишем: ревнивый герцог, ревнивый брат — это уже почти роман. Одетта покачала головой, отвернувшись к экипажу. — Серьезно, тетушка? Но Агата лишь отмахнулась, пока слуга помогал ей подняться в карету. — Ах да, — добавила она, — говорят, миссис Уистлдаун сегодня снова отличилась. В её свежем выпуске целая колонка о вас, дорогая моя. И о вас герцог с мисс Бриджертон тоже. — Что?! — воскликнула Одетта, едва успев взобраться внутрь. — Эта женщина неугомонна! Ей лишь бы скандал — а я просто танцевала! — С Бенедиктом Бриджертоном, если быть точнее, — протянула леди Данбери с довольной улыбкой. Одетта уставилась в окно, чувствуя, как щеки заливает румянец. — Мы просто… танцевали. Саймон, севший на коня, не удержался от короткого смешка. — Иногда простого танца достаточно, чтобы вызвать бурю. — Ой, да кто бы говорил? — вспыхнула Одетта, выглядывая через окно смотря на него — Самого имя и танцы, с мисс Бриджертон, на первой странице, не забыли надеюсь, ваша светлость? Но Саймон ответил мягко, почти шутливо: — Нет, просто констатирую факт. И о тебе, и о мне. Карета тронулась, мягко покачиваясь. За окном проплывали газовые фонари, тени домов, и всё казалось немного нереальным — словно из сна. Дальше леди Данбери гооврила о предстоящем приёме новом баллу, через две недели, но Одетта почти не слышала. Её мысли витали где-то далеко. В сердце поселилось лёгкое волнение — сладкое, тревожное. Она представляла зал, огни, музыку… и Бенедикта. Его улыбку — немного дерзкую, немного добрую. Его взгляд, от которого на миг теряешь равновесие. И где-то глубоко внутри, среди всех светских приличий и разговоров, притаилась крошечная, почти неприличная надежда: Что он будет там. Что он посмотрит на неё — именно так, как тогда. И что в этот вечер, под звуки вальса, всё начнётся заново. --- Зал графини Рэтклифф сиял — сотни свечей отражались в зеркалах, золотые люстры сверкали, а хрусталь бокалов играл тихую музыку предвкушения. Повсюду кружились перья, шёлка, бархат и жемчуг — бал сезона обещал стать незабываемым. В дверях появились первые гости. Толпа слегка расступилась, когда показалась леди Данбери — непоколебимая, гордая, опирающаяся на трость, словно на символ власти. По обе стороны от неё — Саймон, безупречно чёрный, и Одетта, в платье цвета заката. — Если кто и знает, как произвести впечатление, — пробормотал кто-то из джентльменов, — то это леди Данбери. Саймон едва заметно улыбнулся уголком губ. Одетта держала его под руку, осознавая каждый взгляд, устремлённый на них. Она слышала шорох шелков, перешёптывания дам, тихие вздохи зависти. Но всё это таяло, когда в дверях появились новые гости. Дафна — нежная, словно весна в бежевом, под руку с Энтони. За ними — леди Вайолет, величественная и добрая, с сыновьями: Бенедиктом и Колином. И стоило взглядам Одетты и Бенедикта встретиться, как всё остальное померкло. Его губы чуть дрогнули, и она поняла, что сама уже улыбается. Невольно. По-настоящему. — Ах, молодость, — вздохнула леди Данбери. — Так и должно быть. Они подошли к семейству Бриджертонов. Дафна приветливо склонила голову, но Саймон уже предложил ей руку. — Должен признать, миледи, вы должны спасти меня от скуки, — произнёс он с лёгким поклоном. Дафна рассмеялась и приняла приглашение — в тот же миг, как заиграли первые ноты вальса. Энтони, очевидно, собирался пойти за ними, но леди Данбери внезапно всплеснула руками: — Лорд Бриджертон! Я чувствую, моё сердце не выдержит без глотка лимонада. Вы, как истинный джентльмен, не откажете мне в сопровождении, не так ли? — Конечно, миледи, — с выражением обречённого героя ответил Энтони и предложил ей руку. Одетта едва не рассмеялась — это было так похоже на леди Данбери. Леди Вайолет тем временем подошла к ней, с улыбкой коснулась щеки девушки. — Моя дорогая, ты сегодня ослепительна. — Благодарю, миледи, — Одетта чуть поклонилась. Но тут Вайолет кто-то позвал — настойчивая леди с дочерью, жаждущей представить свою кандидатуру Бриджертонам. Леди Вайолет мягко извинилась и отошла. И вот, прежде чем Одетта успела хоть слово сказать, кто-то лёгким движением взял её руку — привычно, уверенно, почти по памяти. — Если Колин не решился — я решу за него, — прозвучал голос Бенедикта. Она повернулась. Его глаза — искренние, озорные, тёплые — смотрели прямо в её. Он склонился, коснувшись губами её ладони. — Этот красный… — сказал он чуть ниже, только для неё. — Прямо как мой набросок "Кадриль лобстеров". Помните? Тот, что все сочли слишком смелым. Одетта рассмеялась, звонко и легко. — Если бы я знала, что похожа на вашу картину, я бы пришла в зелёном. — И я бы всё равно написал в красном, — ответил он с улыбкой, предлагая руку. — Позвольте? Она кивнула, и вскоре их шаги влились в круг танцующих. Музыка окутала их, словно тонкий туман. Вокруг мерцали огни, шелестели юбки, но для них двоих весь зал будто растворился. — Слышали, что говорит миссис Уистлдаун? — начал он, когда они сделали первый поворот. — Якобы мы с вами обречены на великую любовь. — О, неужели? — Одетта качнула головой. — Эта женщина ищет сенсацию даже в чае с лимоном. — И всё же, — продолжил он, глядя прямо в её глаза, — если кто-то напишет, что я влюблён в вас… вы ведь не будете оспаривать? Одетта запнулась в шаге. — Милорд… вы слишком много позволяете себе шуток. — А вдруг я не шучу? — тихо произнёс он, и музыка будто на мгновение стихла. — Тогда… вам стоит быть осторожнее со словами, — ответила она, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Их может кто-то услышать. Он улыбнулся. — Я надеюсь, услышат. Она попыталась перевести разговор, но он был неумолим. — Признайтесь, — сказал Бенедикт, — вы ведь тоже читали тот выпуск Уистлдаун? — Возможно. — И, должно быть, ужасно смутились. — Совсем нет, — быстро ответила она. — Ах, значит, просто краснели на три страницы подряд? — Милорд! — Одетта чуть повысила голос, но в её глазах мелькнула искорка. — Если вы не прекратите, я покину танцпол. Он наклонился чуть ближе, шепнув: — Тогда я последую за вами. Она прикусила губу, не зная — рассмеяться или ударить веером. Музыка сменилась — начался второй танец. Он снова протянул руку, и она, вздохнув, позволила ему вести. — Вы ведь и на прошлом балу так же упрекали меня, — заметил он. — Потому что вы… — она осеклась. — Что я? — Вы невыносимы. Он улыбнулся. — А вы — очаровательны, когда злитесь. Кстати, — его голос стал тише, — помните, как вы поцеловали меня в щёку тогда? Одетта вспыхнула. — Вы и это помните? — Как можно забыть? Это была самая дерзкая и прекрасная минута всего вечера. — Если вы продолжите — я… я действительно уйду. — Тогда позвольте мне хотя бы проводить вас, — ответил он с невинной улыбкой. Она не выдержала — засмеялась, сдалась. И, будто между ними разлился свет, всё снова стало просто: музыка, шаги, дыхание. — Знаете, — сказала она мягче, — Энтони ведь ужасно ревнует Дафну. — Правда? — Очень. Не думаю, что Саймону легко приходится. — А мне без разницы, — ответил Бенедикт спокойно. — Если Дафна счастлива, я тоже. Эти слова почему-то тронули её. Простота, искренность. Она почувствовала, как внутри становится тепло, будто кто-то мягко коснулся её сердца. Танец подошёл к концу. Он вновь взял её руку — не спеша, с лёгкой торжественностью — и склонился, коснувшись губами. — Благодарю за танец, мисс Одетта. Она улыбнулась и, будто случайно, кончиками пальцев провела по его щеке. Тепло её прикосновения задержалось, словно след огня. — И я вас, милорд, — прошептала она. И в тот миг, когда их взгляды вновь встретились, весь зал, музыка, толпа — исчезли. Был только он, она — и тихий, безмолвный ответ, который не требовал слов. Музыка ещё звучала — весёлая, беззаботная, словно сама не знала, какие тени уже расползаются по залу. Одетта всё ещё чувствовала тепло ладони Бенедикта, будто он только что отпустил её руку, а не отошёл на другой конец зала. Он ушёл не по своей воле. Энтони. Конечно же. Бенедикт наклонился к ней, едва слышно сказав: — Я скоро вернусь. И уже через секунду его утащили — приказом, не просьбой. Энтони что-то резко сказал ему на ухо и буквально подтолкнул в сторону Дафны. Одетта осталась стоять, провожая взглядом эту сцену, и впервые за весь вечер почувствовала, как лёгкость сменяется тревогой. Энтони же, с лицом, высеченным из камня, направился к Саймону. Не танцуя — охотясь. Он схватил герцога за локоть и увёл в сторону, туда, где свет был мягче, а музыка — тише. За ними, будто тень с плохой репутацией, пристроился лорд Найджел Бербург. Одетта вздрогнула, заметив его лицо. На щеке — свежий, явно не случайный синяк. Вот это уже интересно… Она сделала несколько шагов ближе, стараясь выглядеть безразличной, словно просто любуется залом. Но разговор доносился обрывками — музыка заглушала слова, оставляя лишь смысл, рваный, как плохо сложенный пазл. — Нет, конечно… — …удар… — …моя сестра… — Держитесь. Подальше. Последние слова прозвучали резко — и Одетта увидела, как Энтони делает шаг вперёд. Его взгляд был таким, что лорд Бенбург буквально съёжился. Мужчина побледнел, закивал, словно болванчик, и отступил, едва не споткнувшись. Энтони прошёл мимо Одетты — даже не заметив её. Его челюсть была напряжена, плечи — каменные. И тут же к нему подбежала Дафна. Она что-то говорила быстро, взволнованно, хватая брата за руку. Он отвечал так же резко, но Одетта не слышала ни слова. Только жесты. Только напряжение. Что здесь происходит? Она уже собиралась развернуться — найти Бенедикта, спрятаться в его спокойствии и шутках, — как услышала голоса рядом. Саймон и Дафна. Они стояли чуть поодаль, ближе к колонне. Музыка здесь была тише, и Одетта невольно задержалась. — Вы не имели права, — резко сказала Дафна. — Я защищал вас и пытался помочь, — ответил Саймон сдержанно, но в голосе чувствовалось напряжение. — Не знаю что вы и мой брат думаете обо мне. Но я не беспомощная! — Я этого не говорил. — Вы сделали за меня выбор. Одетта нахмурилась. Из обрывков стало ясно: Найджел Бербург приставал к Дафне. Дафна ударила его. Энтони не знал. Саймон — знал. И рассказал брату девушки. Дафна сердилась не на Бербурга — на Саймона. За то, что тот вмешался. За то, что решил, будто она нуждается в защите. Саймон говорил тихо, почти устало: — Я хотел помочь. И в этот момент Одетта подумала, что Дафна выглядит… неблагодарной. Не слабой — гордой. Слишком гордой, чтобы принять помощь, даже когда она нужна. Дафна резко развернулась и пошла прочь, улыбаясь гостям, словно ничего не произошло. Маска была надета идеально. Она проходила мимо Одетты. И та, не сдержавшись, пробормотала себе под нос: — Он же просто хотел помочь… Поздно. Дафна остановилась. Медленно. Очень медленно. Повернулась. Взгляд — острый, как лезвие. — Что вы сказали? — тихо, но опасно спросила она. Одетта подняла голову. — Я сказала то, что думаю. Саймон не сделал ничего плохого. Дафна сделала шаг ближе. — Это не ваше дело. — Возможно, — спокойно ответила Одетта, — но вы обвиняете не того человека. — Вы не понимаете, — процедила Дафна. — И не смейте делать вид, что понимаете. — А вы не смейте делать вид, что вам не нужна поддержка, — резко ответила Одетта. — Быть сильной — не значит быть одной. На секунду, Одетте показалось, что следующий кто получит от Дафны кулаком в лицо, это она и будет. Воздух между ними был натянут до предела. — Леди, — вдруг раздался голос Колина, слишком вежливый для ситуации. Он встал между ними с натянутой улыбкой, словно пытался закрыть собой бурю. — Прошу, не здесь. Не сейчас. Он мягко, но настойчиво увёл Дафну в сторону. Та оглянулась через плечо — взгляд обещал продолжение. Одетта осталась стоять. По другую сторону зала — Дафна. По эту — она. Музыка снова заиграла громче, смех вернулся, танцы продолжились. Но между двумя девушками пролегла трещина, уже не скрытая улыбками. --- Следующие дни тянулись для Одетты странно вязко, будто Лондон вдруг решил замедлиться нарочно, испытывая её терпение. Она продолжала поиски картины — упрямо, почти машинально. Два магазина искусства, оба пахли старым лаком, пылью и самодовольством продавцов. Она рассматривала полотна внимательно, словно среди них мог спрятаться ответ на все её вопросы. Но нет. Ничего. Ни намёка. Ни тени той самой работы, ради которой она вообще когда-то приехала в этот город. Поражения были тихими, но оттого не менее болезненными. А тем временем леди Уислдаун — будь она проклята с её безупречным почерком — словно решила окончательно добить сезон. Очередной выпуск газеты был беспощаден к Дафне. > Если мисс Бриджертон столь увлечена Герцогом Гастингсом, то отчего же она позволяет себе столь вольное внимание со стороны куда менее титулованных джентльменов и баронов? Дальше следовали колкости, намёки, притворное сочувствие и липкая улыбка между строк. С одной стороны — странно. С другой — почти смешно. Одетта поймала себя на том, что читает эти строки без особого удивления. Лондон был именно таким: сначала поднимал, затем с наслаждением ронял. Спустя два дня бесплодных попыток, общество выехало на природу. Поля расстилались мягким зелёным ковром, шатры белели, словно паруса, воздух был наполнен смехом, запахом травы и свежей выпечки. И всё это казалось таким… неправильным на фоне внутренней пустоты Одетты. Она лежала на ковре внутри шатра, натянув одеяло на голову, будто это могло защитить её от мыслей. Мир продолжал шуметь где-то снаружи: дети бегали и визжали, джентльмены обсуждали политику и лошадей, леди — разумеется — сплетничали. Одетта смотрела в никуда. А может, тётушка Агата права? Может, действительно стоит оставить прошлое? Перестать цепляться за призраков и жить дальше? Философия вдруг стала слишком тяжёлой для такой солнечной погоды. Ей было грустно. По-настоящему. Не из-за балов, не из-за картин и даже не из-за Бриджертонов. Она просто вдруг остро почувствовала, как ей не хватает родителей. Как хотелось бы, чтобы они были здесь — смеялись, спорили, сидели рядом. Она подняла голову в первый раз, когда услышала стук копыт. Саймон. Он спешился легко, уверенно, и почти сразу направился к Дафне. Они ушли прогуляться вдоль поля — вдвоём, отгороженные от всего мира. Одетта закатила глаза и снова опустилась на ковёр. Ну конечно. Как иначе. Одеяло снова накрыло её с головой. Во второй раз она поднялась резко. Голоса. Неприятные. Напряжённые. Найджел Бербруг. Он выглядел… плохо. Синяк на лице был заметен даже издалека, и это не могло не вызвать у Одетты короткой, почти злорадной улыбки. Но то, что он говорил, быстро стерло её. Он подошёл к Бриджертонам, позволив себе мерзкие намёки — скользкие, ядовитые. О том, что Дафна может быть «нечиста». О том, что брак возможен — и очень скоро. Через три дня. Он пробормотал это почти небрежно и ушёл, оставив за собой тяжёлую тишину. Одетта осталась сидеть на скатерти, её лицо медленно менялось: от кривой улыбки — к серьёзности, от серьёзности — к почти тревожному вниманию. Вот оно. Надо же… Она выдохнула, глядя на спины Бриджертонов, на напряжённую фигуру Энтони, на застывшую Дафну. Похоже, её детективные игры и правда стоило отложить. Здесь намечалось нечто куда более серьёзное. И куда более опасное. --- И Одетта поняла, что не ошиблась, ведь уже на следующее утро. Газета лежала на серебряном подносе — аккуратно сложенная, пахнущая типографской краской и свежими сплетнями. Один взгляд на заголовок — и сердце сделало довольный, почти торжествующий скачок. Леди Уистлдаун сменила мишень. На этот раз — Найджел Бербруг. И пощады не предполагалось. Одетта читала, устроившись у окна, солнечный свет скользил по строкам, а с каждым абзацем её губы всё больше изгибались в улыбке. > Неудивительно, что лорд Бербрук столь часто покидает город. Ведь, по слухам, его отсутствие весьма необходимо, когда требуется доставить средства милой служанке и маленькому мальчику, которого общество, несомненно, надеется увидеть похожим на мать…странно видеть что мужчины вроде него, что вечно прячутся за юбками своих матерей Дальше следовали изящные, почти ленивые намёки, тщательно выверенные паузы и фирменная насмешка Уистлдаун — не кричащая, а разрушающая. Одетта рассмеялась вслух. Не громко, но искренне — так, как смеются, когда справедливость вдруг всё-таки случается. Она вскочила с места, едва успев накинуть лёгкую накидку, и, сжимая газету в руках, почти выбежала из комнаты. Леди Данбери в это утро была занята важным делом. Перед зеркалом, в окружении портнихи и булавок, ей примеряли новое платье. Ткань благородного оттенка подчёркивала осанку, а сама Агата наблюдала за процессом с видом генерала перед парадом. — Тётушка! — воскликнула Одетта, влетая в комнату с сияющими глазами. Она буквально протянула газету, словно драгоценную улику. Леди Данбери взяла её не спеша. Одним уверенным движением. Пробежалась взглядом по строкам, кивнула раз, другой. Уголок её губ медленно приподнялся в знакомой, почти хищной ухмылке. — Я так и думала, — спокойно произнесла она. — Лорд Бербрук уже покинул город. Портниха ахнула, но тут же сделала вид, что её это совершенно не касается. Одетта рассмеялась снова — мягко, почти облегчённо. — Было ожидаемо, — сказала она, пожав плечами. — Такие мужчины всегда исчезают, когда свет направляют прямо им в лицо. Леди Данбери бросила на неё внимательный, тёплый взгляд — тот самый, в котором смешивались гордость и лёгкая ирония. — Запомни, дитя моё, — сказала она, — Лондон может быть жесток, но иногда он бывает удивительно полезен. Одетта улыбнулась. Впервые за долгое время казалось, что напряжение отпускает. Будто узел, затянутый в последние дни, наконец ослаб. Конечно, это был ещё не конец истории — Лондон никогда не отпускал так легко. Но сегодня… Сегодня можно было позволить себе маленький смех.