Gallery of Secrets

Ох, это утро было из тех, что начинаются невинно, а заканчиваются закатыванием глаз и философскими выводами о несправедливости мироздания. Одетта ещё толком не проснулась, когда служанка положила на стол свежий номер Леди Уислдаун. Бумага тихо шуршала, солнце только-только пробивалось сквозь шторы, и всё обещало спокойствие. Обещало — но не сдержало. Она читала лениво, без особого интереса, пока взгляд не зацепился за имя Дафны Бриджертон. Три предложения. Три. И все — отклонены. Одетта фыркнула, приподняв брови. — Ну конечно, — пробормотала она. — Лондон страдает. Улыбка уже появилась на губах, когда… чуть ниже мелькнуло её собственное имя. > Что же до мисс Фэйрфакс, то, несмотря на безупречные манеры и острый ум, её шкатулка с жемчугом всё ещё остаётся нетронутой — ни одного предложения не удостоило её внимания… или наоборот? Одетта медленно опустила газету. Потом — закатила глаза так, что, казалось, могла увидеть собственные мысли. — Спасибо, Уислдаун, — сухо сказала она в пустоту. — Очень вовремя. Она встала и вышла из комнаты, пока служанки суетились, перешёптывались и делали вид, что не слышат ничего, кроме шелеста юбок. В коридоре она как раз столкнулась с тётушкой Агатой, которая выглядела слишком довольной для столь раннего часа. — Прикажите принести Одетте зелёное платье, — сказала леди Данбери так, будто речь шла о военном приказе. — Зелёное? — Одетта обречённо вздохнула. — Значит… бал. — Разумеется. — Не разорится ли её величество королева Шарлотта, — пробормотала Одетта, — со всеми этими балами? Леди Данбери усмехнулась. — Сегодня бал важный, — ответила она. — В Лондон прибыл племянник королевы. Принц Фридрих Прусский. — О, — протянула Одетта. — Тогда всё ясно. Судьбы будут решаться, сердца — разбиваться, а я снова буду стоять у стены. Вечером они прибыли на бал почти одновременно с Бриджертонами. Почти — потому что совпадение было слишком аккуратным, чтобы быть случайным. Но что-то сразу показалось… неправильным. Бенедикта не было. Как и Колина. Был лишь Энтони — холодный, напряжённый, словно айсберг в идеально скроенном фраке. Рядом — леди Вайолет с безупречной улыбкой и Дафна, сияющая так, будто все сплетни Уистлдаун были лишь лёгким украшением к её вечеру. Одетта натянула улыбку. Дафна — тоже. Поцелуй в щёку вышел натянутым, почти формальным — как у людей, которые ещё не решили, друзья они или соперницы. Музыка заиграла. Гостей приглашали танцевать. И тут Одетта поняла страшную истину. На всём этом блестящем, шумном балу было две вороны. Она. И ее дорогая подружка, Пенелопа Фезерингтон. Все остальные — кружились, смеялись, танцевали. Крессида Коупер не сходила с паркета, Дафну приглашали снова и снова, а Одетта чувствовала, как раздражение медленно поднимается где-то под рёбрами. Ей хватило одного взгляда на Пенелопу — стоящую у колонны, с натянутой улыбкой и взглядом, которым она будто заранее извинялась за своё существование. И тогда Одетта подумала: А почему бы и нет? После пяти съеденых пирожных, с которыми она и Пенелопа справились на раз два, Одетта посмотрела на девушку. — Пенелопа, — сказала она, проглотив последний кусочек. — Потанцуем? Пен вздрогнула. — Что? Со мной? — А что, — пожала плечами Одетта, — ты видишь здесь очередь из джентльменов? Они вышли на танцпол вместе. На них косились. Шептались. Кто-то хмыкал. Леди Фезерингтон, заметив происходящее, схватилась за сердце так, будто её дочь только что объявили войну обществу. Но Одетте было всё равно. С Пенелопой было… спокойно. Без напряжения. Без опасности сказать что-то лишнее при Дафне — и получить пощечину или, что хуже, холодный взгляд. — Знаешь, — тихо сказала Пен, — ты первый человек за весь вечер, кто посмотрел на меня как на партнёра, а не… мебель. — Тогда наслаждайся, — ответила Одетта. — Сегодня мы с тобой — самые смелые женщины Лондона. И, странным образом, танцуя среди шёпотов и осуждённых взглядов, Одетта вдруг почувствовала себя… легче. Без жемчуга. Без предложений. Но с собственным выбором. Бал постепенно входил в ту самую фазу, когда воздух начинал искрить — от духов, шелка, амбиций и чужих надежд. Музыка стихла на мгновение, разговоры приглушились, и по залу прокатился едва уловимый шёпот, словно волна. Появилась королева. Королева Шарлотта шла медленно, величественно, опираясь на руку своего племянника. Принц Фридрих выглядел именно так, как и должен выглядеть племянник королевы: высокий, безупречно одетый, с вежливой, почти книжной улыбкой. Он слегка склонял голову, слушая тётю, и казался… неожиданно нормальным. — О нет, — прошептала Одетта, тут же утягивая Пенелопу за ближайший золотой столб, словно это была крепость. — Сейчас начнётся. — Мы в засаде, — так же шёпотом ответила Пен, глаза её сияли. — Первая цель? — Конечно же, Крессида Коупер, — хмыкнула Одетта. И точно. Принц направился именно к ней. Крессида была готова. Одетта буквально видела, как у той в голове щёлкают рычаги. — Ставлю шиллинг, — прошептала Пенелопа, — что она опустит глаза, приподнимет веер и засмеётся в кулак. — А я ставлю два, — добавила Одетта, — что она ещё и слегка наклонит голову, будто только что услышала самый остроумный комплимент в своей жизни. — И принц поцелует руку, — закончила Пен. Так и случилось. Они обе зажали рты руками, давясь смехом. — Всё по сценарию, — прошептала Одетта. — Ни шага влево, ни вправо. Пенелопа прыснула, а Одетта, глядя на королеву, не удержалась: — А парик её величества сегодня особенно… воинственный. Кажется, он пережил не одно сражение. — Одетта! — зашипела Пен, но сама уже тряслась от смеха. И вот принц с королевой двинулись дальше. Когда они подошли к Дафне, королева остановилась с видом человека, совершающего исторический жест. — Мой племянник, — холодно и торжественно произнесла она, — позвольте представить вам бриллиант сезона. Мисс Дафну Бриджертон. Дафна сделала реверанс. Принц улыбнулся и наклонился, собираясь поцеловать ей руку. И тут… Дафна рассмеялась. Сначала — лёгкий смешок. Потом — ещё один. А затем… ХРЮК. Настоящий. Звонкий. Абсолютно неподконтрольный. На мгновение зал будто перестал дышать. Саймон, стоявший неподалёку, резко отвернулся, стиснув губы и уставившись в потолок с видом человека, который ни при каких обстоятельствах не должен смеяться. Одетта и Пенелопа, спрятанные за столбом, согнулись пополам. — Я… я сейчас умру, — прошептала Пен, слёзы выступили у неё на глазах. — Манеры, — выдавила Одетта сквозь смех, прижимая ладонь ко рту. — Манеры, ради всего святого… Королева посмотрела на Дафну так, словно та только что публично объявила войну Пруссии. Ни слова не сказав, она тут же взяла племянника под руку и увела его знакомиться с другими леди — с каменным лицом и ледяной осанкой. — Неплохой вечер, — тихо сказала Одетта, выпрямляясь. — Даже слишком хорош. Но вечер на этом не закончился. Когда Пенелопу вдруг пригласили на танец — что само по себе было событием почти историческим, — королева снова остановилась. И теперь её взгляд был направлен на Одетту. — А это, — произнесла она, — Жемчуг сезона. Вторая после мисс Бриджертон. Одетта моргнула. — Простите?.. Принц Фридрих уже стоял перед ней. Он взял её руку — осторожно, с истинной учтивостью — и поцеловал тыльную сторону ладони. — Для меня честь познакомиться с вами, мисс Фэйрфакс, — сказал он мягко. — Вы очаровательны. И он действительно был таким: воспитанным, внимательным, добрым. Без показного блеска. Без высокомерия. Одетта поймала себя на мысли, что ей… приятно. Но едва принц сделал вдох, явно собираясь пригласить её на танец, как в пространство буквально влетели Крессида Купер и её мать — с выражением лиц, не терпящих возражений. Одетта поняла всё мгновенно. — Простите, — сказала она с лёгкой улыбкой, делая шаг назад. — Кажется, меня ждут. И, не дожидаясь хаоса, реверансов и борьбы за внимание, она благополучно удалилась, растворившись среди гостей. Иногда самым мудрым решением было вовремя уйти — особенно когда вечер и так подарил достаточно впечатлений. --- Прошло всего два дня — и, разумеется, леди Уислдаун не могла оставить Лондон без нового шедевра. > «Англия ныне стала настоящей галереей: куда ни посмотри — новая картина. И самая обсуждаемая из них, без сомнений, — принц Фридрих. Холодный, выверенный, безупречно размещённый в самом центре внимания…» Одетта прочла эти строки уже на ходу, едва не врезавшись в колонну, и фыркнула. — Галерея… — пробормотала она. — Если так, то я явно здесь не зритель. В этот день залы и правда напоминали музей: высокие потолки, свет, падающий с умной расчётливостью, дамы — как живые портреты в пастельных и драгоценных оттенках, джентльмены — словно рамки, старающиеся быть незаметными. А Одетта металась, как дикий горностай. Она двигалась от картины к картине с такой скоростью, что любая уважающая себя гувернантка схватилась бы за сердце. Мраморный пол тихо отзывался под её шагами, юбки шуршали, взгляд цеплялся за мазки, подписи, сюжеты. А вдруг? А если именно здесь? Если кто-то видел… если кто-то знал… Но почти сразу она одёрнула себя. Нет. Хватит. Она обещала себе — больше не жить прошлым. Не искать призраков там, где должна быть жизнь. Сегодня — галерея, свет, музыка, друзья. Сегодня — она здесь не ради расследований. С этой мыслью Одетта повернула к знакомым фигурам — к Пенелопе и Элоизе… И тут заметила его. Бенедикт стоял чуть поодаль, разглядывая одну из самых высоко повешенных картин — так, словно она лично его оскорбила. Руки за спиной, голова чуть набок, выражение лица задумчиво-критичное. Одетта улыбнулась сама себе. Вот к кому я точно подойду. Они не виделись уже два… нет, три бала. Это было почти неприлично. Она встала рядом — легко, естественно, будто они всегда так делали. Бенедикт заметил её не сразу, но стоило ему повернуть голову, как в уголках его губ появилась та самая ухмылка — тёплая, живая, слишком знакомая. — Холодная, — сказал он, не отрывая взгляда от картины. — И повешена слишком высоко. Будто художник боялся, что её разглядят. — А ещё серый и синий здесь сливаются, — подхватила Одетта. — В итоге не понятно: это туман или просто неуверенность. Он тихо рассмеялся. — Вы только что уничтожили полотно одним предложением. — У меня талант, — пожала плечами она. Они переглянулись — легко, просто, без напряжения. Как будто между ними не было ни пауз, ни сплетен, ни газет. — Кстати, — добавила Одетта, чуть наклонив голову, — я всё ещё жду здесь вашего Кадриля Лобстера. Уверена, он бы оживил экспозицию. Бенедикт уже открыл рот, чтобы ответить, когда… Грохот. Резкий, театральный. Зал ахнул — дружно, слаженно, будто репетировали. Толпа мгновенно сомкнулась вокруг эпицентра событий. — О нет… — протянула Одетта. В центре внимания, разумеется, оказалась Крессида Коупер — аккуратно распростёртая на полу, с идеально уложенными локонами и слишком ровным дыханием для настоящего обморока. Принц Фридрих стоял рядом — вежливый, обеспокоенный, держащий её за плечи с выражением человека, который совершенно не просил об этом. — Она упала! — взволнованно воскликнула Филлипа Фезерингтон. — Принц Фридрих поймал её! Ничего более романтичного я в жизни не видела! Одетта прикусила губу, чтобы не рассмеяться вслух. — Если это романтика, — прошептала она, — то я предпочитаю трагедии. Бенедикт наклонился к ней, тоже сдерживая улыбку. — Знаете, — сказал он тихо, — если вы согласитесь упасть в обморок столь же… выразительно, я обещаю это нарисовать. Назову картину «Жертва общества». Одетта повернула к нему лицо, глаза блеснули. — Тогда придётся добавить подпись: «Художник был свидетелем, но не соучастником». Они оба тихо рассмеялись, пока вокруг разыгрывался спектакль века. И в этот момент Одетта поймала себя на простой, тёплой мысли: в этой галерее, полной холодных портретов и фальшивых эмоций, рядом с Бенедиктом всё вдруг становилось живым. --- В последствующие дни, шли чередом. С каждым днём Одетте становилось всё скучнее. Лондон продолжал жить — шумно, ярко, с бесконечными балами, визитами и новыми статьями леди Уистлдаун, — а у неё внутри будто кто-то убавил звук. Люди вокруг начинали сливаться: одинаковые улыбки, одинаковые поклоны, одинаковые разговоры о том, кто на кого посмотрел и кто с кем танцевал. Дафна и Саймон… Да, теперь они были парой. Если это вообще можно было так назвать. Одетта до сих пор удивлялась, как им это удалось. Два упрямых, холодных, язвительных человека — и всё же каким-то непостижимым образом они сошлись. Возможно, именно потому, что были слишком похожи. Она не завидовала. Скорее… наблюдала со стороны, как за странным экспериментом природы. Очередная газета Уислдаун появилась утром — как всегда вовремя, как всегда язвительно. На этот раз в центре внимания оказался принц Фридрих. И, разумеется, леди Крессида Коупер. > «Истинная леди должна быть совершенна во всём: в речи, в манерах, в талантах… И, к счастью, принц Фридрих, кажется, нашёл именно такую». Одетта усмехнулась, откладывая газету. — Элоиза бы сейчас разнесла это в клочья, — пробормотала она, уже заранее слыша в голове её возмущённый голос. Но мысль о талантах зацепилась. А есть ли он у меня? Или всё, что осталось от отца, — это имя и воспоминания? В комнате было тихо. Служанки ушли, шторы пропускали мягкий дневной свет. Холст стоял у стены — давно, почти как укор. Одетта подошла к нему медленно, будто боялась спугнуть что-то важное. Она села. Взяла карандаш. — Ну… — выдохнула. — Попробуем. Что рисовать? Пейзаж — слишком пусто. Натюрморт — слишком безопасно. Портрет… Она даже не колебалась. Бенедикт. Мысль пришла сама, легко, естественно, будто другого варианта и не существовало. Первые линии были неловкими. Каракули. Слишком резкие штрихи, слишком мягкие. Она раздражённо скомкала лист. — Прекрасно, — пробормотала она. — В двенадцать лет я рисовала лучше. Второй эскиз — тоже не то. Третий — ещё хуже. Пятый отправился в корзину с особенно обиженным вздохом. Но потом… что-то изменилось. Рука стала спокойнее. Линии — увереннее. Она перестала думать и начала помнить: его улыбку, лёгкий прищур глаз, то, как он склонял голову, когда смотрел на картины, и как смеялся — не громко, но искренне. Часы прошли незаметно. Свет за окном изменился, стал мягче, теплее. Одетта очнулась только тогда, когда почувствовала, как ноет запястье. Она откинулась назад — и посмотрела. Портрет был… живым. Не идеальным. Но настоящим. — Ты похож, — прошептала она, сама удивляясь. Она не знала, увидит ли он когда-нибудь этот рисунок. Мысль подарить его мелькнула — и тут же была отложена. Пока нет. Пусть это будет её. Одетта аккуратно спрятала портрет под подушку и легла на кровать, глядя в потолок. Сегодня вечером снова бал. Музыка. Свет. Люди. И где-то среди них — он. Может, Бенедикт придёт. Эта мысль неожиданно согрела сильнее, чем все свечи Лондона. --- В тот вечер Саймон был раздражительным — не вспыльчивым, не резким, а именно тем опасным, тихим раздражением, которое ощущается кожей. Он держался безупречно: прямая спина, спокойный взгляд, ровный голос. Но Одетта знала его достаточно хорошо, чтобы понимать — внутри у него всё ходило ходуном. И потому она решила не лезть под горячую руку. В карете они сидели молча. Саймон смотрел в окно, будто там, в темноте лондонских улиц, можно было найти ответы. Одетта — на собственные перчатки, перебирая пальцами вышивку. Единственной, кто чувствовал себя абсолютно комфортно, была леди Данбери. — Ах, Лондон сегодня просто гудит, — с привычной усмешкой начала она. — Принц Фридрих, королева, бал за балом… И, конечно же, её величество очень надеется удачно его женить. Одетта подняла глаза. — На Дафне, разумеется, — продолжала Агата, будто между делом. — Прекрасная партия. Корона будет довольна. И вот тут Одетта заметила, как кулаки Саймона сжались. Не резко. Почти незаметно. Но этого было достаточно. Вот она, причина, — подумала Одетта и тихо вздохнула. Бал оказался… утомительным. Не потому, что был плохо организован — напротив, всё сияло, переливалось, музыка была безупречной. Но людей было слишком много, разговоров — слишком мало, а мыслей у Одетты — слишком много своих. Её желание увидеть Бенедикта так и осталось желанием. В этот раз не пришёл никто из Бриджертонов, кроме леди Вайолет и Дафны. Ни Колина с его вечной неловкостью, ни Элоизы с её колкими комментариями, ни — что было особенно заметно — Бенедикта. Зато королева Шарлотта компенсировала отсутствие половины Лондона розовым париком. Одетта украдкой разглядывала его с искренним восхищением. Я бы тоже такой носила, — подумала она с неожиданной серьёзностью. Она стояла рядом с Саймоном, словно почётный караул. Так неподвижно, что в какой-то момент поймала себя на том, что почти засыпает стоя, как уставший солдат. И тут Саймон наклонился и шепнул: — Я покину Лондон раньше, чем планировал. Она резко повернулась к нему. — Что? — прошептала она в ответ. — Ты же только приехал. Он слабо усмехнулся. — Иногда лучше уйти вовремя. Мои дела в Лондоне закончились раньше, чем я планировал Он уже собирался подойти к леди Данбери, чтобы принести извинения, когда зал вдруг притих. Все головы повернулись к лестнице. Дафна. Она спускалась медленно, словно знала, что на неё смотрят. Серебристо-белое платье подчёркивало её фигуру, свет ловился в ткани, пушистый веер играл роль продолжения её руки. Она не шла — она плыла, лёгкая, идеальная, почти нереальная. Как лебедь. Принц Фридрих, до этого окружённый Крессидой и её матерью, тут же оторвался от компании и направился к Дафне. — Мисс Бриджертон, вы просто очаровательны. Не окажите мне честь, первого танца, — сказал он с поклоном. — С удовольствуем, — Она согласилась с кивком. И — словно по сценарию — уронила веер. Принц поднял его, улыбнулся, передал ей, а она в свою очередь похлопала глазами, и передала веер своей матери. Одетту накрыло. — О нет… — пробормотала она себе под нос. Это был тот самый момент, когда тебе стыдно не за себя, а за другого. Тот самый испанский стыд, от которого хочется либо отвернуться, либо засмеяться, либо провалиться под паркет. Саймон смотрел. Молча. Неподвижно. А потом просто развернулся и ушёл. Без сцены. Без слов. Без прощаний. Музыка заиграла, Дафна закружилась в танце с принцем, гости зааплодировали, а Одетта стояла и смотрела на закрывающиеся двери. — Вот и верь после этого в любовь, — тихо сказала она сама себе. И всё же… где-то глубоко внутри она знала: из этих двоих пары не выйдет.