Gallery of Secrets

Прошло три сезона. Три длинных, шумных, переменчивых сезона Лондона — с его балами, скандалами, свадьбами и новыми лицами. Город всё так же жил, кружился, влюблялся и спорил, словно огромный театр, где каждая сцена сменяется быстрее, чем зритель успевает перевести дыхание. А Одетта сидела у себя в комнате. Вечер был тихим. Сквозь окно тянулся мягкий свет, шторы лениво колыхались от ветра. Она сидела на кровати, поджав ноги, и держала в руках портрет. Тот самый. Лист бумаги уже немного пожелтел по краям, но линии всё ещё были уверенными. Лицо на рисунке — узнаваемым. Бенедикт смотрел с холста так же, как когда-то смотрел на картины в галерее: слегка наклонив голову, будто собираясь сказать что-то остроумное. Одетта провела пальцем по краю листа. — Столько всего произошло… — тихо сказала она. Первой мыслью всегда становились Дафна и Саймон. Когда-то их история казалась почти невозможной. Два упрямых человека, два характера, два гордых сердца — и всё же они нашли дорогу друг к другу. Теперь они были женаты. И не просто женаты — счастливы. У них родился сын, маленький мальчик с серьёзными глазами и удивительно громким смехом. Его звали Август, но все называли его просто Огги. Одетта улыбнулась, вспоминая, как ребёнок однажды схватил её за палец и упрямо не отпускал, словно решил, что она принадлежит ему навсегда. Затем пришёл следующий сезон. И вместе с ним — Шармы. Мисс Мэри Шарма и её дочери прибыли из Индии, и Лондон сразу заговорил о них. Кейт и Эдвина были разными, но одинаково прекрасными: одна — тихая, мягкая, словно утренний свет, другая — яркая, быстрая, с глазами, в которых горел настоящий огонь. Одетта почти сразу заметила искры между Энтони и Кейт. Это было очевидно. Почти смешно. Особенно потому, что сам Энтони упрямо всё отрицал. Он даже собирался жениться на Эдвине. Вспоминая это, Одетта тихо рассмеялась. — Какой же он был упрямый… Но правда всё равно догнала его. Как это обычно и бывает. Энтони понял. Пусть поздно, пусть болезненно — но понял. Он любил Кейт. И теперь они были женаты. И, честно говоря, никто в Лондоне не спорил с тем, что они идеально подходят друг другу. Следующая мысль заставила Одетту улыбнуться ещё шире. Пенелопа и Колин. Эти двое… Она хотела видеть их вместе с первого дня, как только познакомилась с ними. Это казалось настолько очевидным, что иногда ей хотелось взять обоих за плечи и просто поставить рядом. И вот теперь это действительно случилось. Они были вместе. Счастливы. И у них тоже родился сын. Но, пожалуй, самым взрывным открытием стало совсем другое. Пенелопа. Тихая, рыжеволосая, вечно недооценённая Пенелопа Фезерингтон. Она оказалась той самой. Леди Уислдаун. Одетта до сих пор иногда ловила себя на том, что хочет смеяться, вспоминая это. Сколько вечеров они провели вместе, обсуждая статьи, споря о сплетнях… А Пен всё это время писала их сама. — Гениально, — прошептала Одетта, покачав головой. Но Пенелопу любить меньше не стала Но затем её мысли неизбежно возвращались к последнему воспоминанию. К тому дню. К Бриджертонам. И к той самой, почти нелепой, но болезненной ссоре. Она ведь дала себе слово — оставить прошлое. Не копаться в тайнах, не искать картину, не тянуться к тому, что принадлежало другой жизни. Но ноги всё равно привели её тогда к дому мистера Генри Грэнвилла. Она помнила запах краски, открытые окна, холсты у стен. Она задавала вопросы. Осторожно, почти извиняясь. Спрашивала о картине, о художнике, о том, видел ли он её когда-нибудь. И именно в этот момент всё пошло не так. Потому что Бенедикт был там. Он стоял за стеной. Она узнала об этом слишком поздно — когда он уже вышел. Одетта закрыла глаза, вспоминая его выражение лица. Не злость. Не совсем. Скорее… разочарование. — Значит, вот так, — сказал он тогда тихо. — Ты не доверяешь мне настолько, что идёшь искать ответы одна? Она не знала, что ответить. Стояла и молчала. Как курица, — горько подумала она сейчас. Он ждал. Несколько секунд. Может, минуту. А потом просто ушёл. Без крика. Без сцены. И с тех пор между ними будто появилась невидимая стена. Одетта снова посмотрела на портрет. — Глупо получилось, правда? — тихо сказала она. На рисунке Бенедикт всё так же спокойно смотрел вперёд, как будто всё ещё был тем человеком из галереи, который шутил про холодные картины и обещал нарисовать её обморок. Но три сезона — это много. Иногда за это время меняется вся жизнь. Иногда — только одно чувство. Она осторожно прижала портрет к груди и легла на подушки, глядя в потолок. И вдруг подумала: Интересно… думает ли он обо мне так же, как я думаю о нём?