Глава 3. Воспоминание, которое лучше забыть
1 октября 2025 г., 11:00
Апрель 1998 — За месяц до Битвы за Хогвартс
Драко сидел перед камином со стаканом огневиски в руке, и мысли его бродили где-то далеко. Его взгляд рассеянно скользил по языкам пламени, пока он сидел, развалившись в кресле, а отец, по своему обыкновению, стоял рядом, рассуждал о чём-то, связанном с Министерством. Драко, как всегда, не слушал.
Мысли снова и снова возвращались к ней.
Всегда к ней.
Его не волновало Министерство. Не волновал Тёмный Лорд. Не волновал никто и ничто, кроме неё.
Скоро всё кончится. Она всё поймёт, Тёмный Лорд умрёт, и этому придёт конец. Драко больше не будет заперт в роли Пожирателя Смерти.
Он сможет уехать. Они смогут уехать.
Им нужно было просто выжить.
Из коридора донеслись крики.
— Цисси! — прозвучал из коридора голос Беллатрисы, врываясь в распахнутую дверь гостиной.
Мать поднялась с дивана, отложив книгу, и её взгляд встретился со взглядом Люциуса. Ничего хорошего от Беллатрисы ждать не приходилось.
В комнату ворвалась его тётя, а за ней по пятам — егеря и Сивый, ведя за собой группу пленников. Её глаза были широко раскрыты, в них пылала маниакальная энергия, а дышала она тяжело и прерывисто.
— Цисси, мы поймали Поттера, — выдохнула она.
Драко вскочил с кресла. Воздух в комнате будто перестал существовать, а кислород исчез из его лёгких. Его глаза забегали по группе людей за спиной тёти, выискивая подтверждение.
И вот она: смотрела на него, глаза расширены от неподдельного ужаса. Он видел её безмолвную мольбу. Мольбу ничего не делать.
Тётя что-то говорила. Драко не слышал её. Он потянулся за палочкой.
Грейнджер едва заметно покачала головой.
Пальцы Драко сжали рукоять. Тётя кричала.
«Не надо», — беззвучно произнесла Грейнджер.
Крики нарастали. Драко игнорировал их. Он не видел ничего, кроме неё. Не слышал ничего, кроме её безмолвных слов.
Он должен был её спасти.
Он бы убил за неё.
Он бы умер за неё.
Крики перешли в отрывистые команды. Тётя на мгновение заслонила собой Грейнджер. Он сделал шаг вперёд. Мать схватила его за руку.
Остальных Сивый и егеря потащили прочь, в подземелье. Снова раздался крик. Возможно, это был Уизли.
Драко не знал. Ему было всё равно.
Грейнджер снова появилась в поле его зрения, когда Беллатриса дёрнула её вперёд, заставив споткнуться; её руки были по-прежнему связаны.
Драко сжал пальцы так, что костяшки побелели, и из его горла сам собой вырвался рык.
— Отпусти её.
Тётя резко взглянула на него, приподняв бровь.
Он почувствовал, как мать замерла рядом с ним. Отец стоял, словно окаменевший. Они всё поняли. Драко не знал, как, но они всегда догадывались об этом.
Грейнджер снова едва заметно покачала головой, умоляя его остановиться. Но он не мог.
— Что?! — резко бросила Беллатриса.
— Я сказал, отпусти её, — повторил он, и палочка скользнула в его руку.
— Сентиментальничаешь, значит? — ухмыльнулась она, затем фыркнула. — Она же грязнокровка. Знаю, ты слишком малодушный засранец, чтобы пытать кого бы то ни было, но надеюсь, ты хотя бы понимаешь, какое место в этом мире отведено грязнокровкам.
Он поднял палочку. Грейнджер не сдержала вырвавшийся крик:
— Нет!
И это стало концом всего.
Мать закрыла глаза, её пальцы впились в его руку стальной хваткой. Отец, пошатываясь, ухватился за спинку кресла. Бровь тёти снова поползла вверх.
— Легилименс.
Драко был готов к этому. Он всегда был настороже — в его доме жил Тёмный Лорд.
Но это не имело значения.
Беллатриса сама его учила. Она знала все его уловки, все потаённые уголки сознания; знала, как парировать его атаки и проникать в самую глубь разума, сметая на своём пути все преграды, разрушая всё, что он с таким трудом выстроил, чтобы скрыть Грейнджер.
Беллатриса вытащила их на свет из самых потаённых уголков его памяти, лишив всякой защиты.
Воспоминания жгли его сознание, пока она рвала их в клочья.
Взгляды и проклятия, летящие через школьные коридоры, вечная игра в кошки-мышки.
Оскорбления, насмешки, издевательства, словесные перепалки на территории школы.
Блейз и Тео объединяются против Поттера и Уизли, а они с Грейнджер остаются лицом к лицу, обмениваясь взглядами через весь класс, под неловким взором Слизнорта, не знающего, куда смотреть.
Дни напролёт за одним столом в библиотеке, постоянный обмен колкостями, насмешками и взглядами. Проклятия так и вертятся на языке.
Недели, когда насмешки сменяются усмешками.
Месяцы, когда усмешки перерастают в улыбки и смех. Их вот-вот выгонят из библиотеки за нарушение тишины.
Взгляды через весь Большой зал, и лёгкий румянец, касающийся щёк Грейнджер.
Укрывшись в дальнем углу библиотеки, среди стеллажей, он прикасается губами к её губам, его руки скользят по её телу, её руки — по его.
Поцелуи украдкой под лестницами, ночные наблюдения за звёздами на Астрономической башне, розы, прилетающие с совой, многозначительные усмешки через всю комнату, записки, летающие под партами, и встречи рук под столом.
Её пальцы в его волосах где-то в Запретном лесу, пока она лежит у него на груди, а его рука обнимает её, а в голове у него вечно крутится этот чёртов шкаф. О котором он не мог ей сказать.
Возвращение в Выручай-комнату, но не в Комнату потерянных вещей.
А в ту самую комнату, где их ждала кровать. Их общая кровать.
Шёпот в темноте.
— Я люблю тебя.
— Я тоже тебя люблю.
Драко вскрикнул от боли, а его колени с силой ударились о пол, когда заклятие Круциатуса опалило его кожу.
Тётя кричала на него. Ему было плевать, что именно она кричит. Ему было безразлично, что его пытают. Лишь бы её ярость обрушилась на него, а не на Грейнджер.
Проклятие прекратилось. Драко лежал на полу, судорожно хватая ртом воздух. Его дёрнули за руку, сунув в пальцы рукоять ножа. Он рванулся вперёд, но нож рассёк лишь воздух — тётя отпрыгнула в сторону, и из её горла вырвался визг.
— Империо!
До него доносились крики. Драко стиснул зубы, пытаясь сопротивляться голосу в голове, который приказывал двигаться вперёд. Он сделал невольный шаг по направлению к Грейнджер, лежавшей на ковре; слёзы текли по её лицу, а невидимая сила прижимала её к полу.
Он рыкнул и сбросил чары, взмахнув рукой.
— Империо!
Он сделал ещё два невольных шага, а крики вокруг нарастали.
Драко не видел, что творилось вокруг. Он не мог отвести глаз от Грейнджер. Он снова сбросил чары, его пальцы начали разжиматься, готовые выпустить нож.
— Круцио!
Он рухнул на пол, и его горло сдавил непроизвольный вопль. Он понимал, что лезвия, впивающиеся в его тело, — лишь иллюзия. Понимал, что крови на полу нет, пока чары выжигают его изнутри и рвут мышечную ткань. Но от этого боль не становилась слабее.
Время то сжималось в точку, то растягивалось в вечность. Боль не прекращалась ни на миг, не суля никакого просвета. Ничто не давало надежды на то, что его существование когда-нибудь станет чем-то иным, кроме как сплошной болью.
И вдруг боль отступила.
— Империо.
Драко выдохся. Больше не оставалось сил бороться. Мышцы сводила судорога, голова раскалывалась, а в груди пылал огонь.
Он поднял нож, поднялся на ноги и сделал последние шаги, отделявшие его от Грейнджер. Затем опустился перед ней на колени.
Его взгляд встретился с её. Она рыдала. На её лице застыл ужас. Он не припоминал, чтобы видел её когда-либо по-настоящему испуганной.
Сама Беллатриса не ведала страха, но отлично знала, как вселить его в других.
Драко знал этот страх. Он познал его с той самой минуты, как они с Грейнджер расстались почти год назад.
Сегодня он ощутил его вновь — с новой, сокрушительной силой.
Беллатрису не устраивали простые порезы. Ей было мало того, что можно было легко скрыть. Ей требовалось нечто большее.
У грязнокровки такая красивая кожа. Она её не заслуживает. Лиши её этого.
Его взгляд скользнул к руке Грейнджер. Лезвие в его руке развернулось.
Нож вошёл под её кожу, словно в мягкое масло.
Раздался её крик. Такого крика он не слышал никогда. Он пронзил каждую клетку его тела. Отозвался в его собственном горле рыданием.
Тётя довольно хихикнула.
Больше.
Лезвие вонзилось глубже.
Полоска кожи плавно отделилась и упала на пол. Вслед за ней ушла и часть его сердца.
Продолжай.
Бицепс свела судорога. Лезвие добралось до мышцы. Её крик стал громче.
Вот чего заслуживают грязнокровки.
Ещё один лоскут мышц обнажился, ещё один клочок кожи упал на пол, унося с собой ещё один осколок его самого, рассыпавшийся в прах.
Не останавливайся.
Лезвие снова скользнуло. Снова раздался её крик.
Слёзы затуманили взор, капая на его руки, залитые кровью.
Лезвие добралось до её локтя.
Давай же.
Он разрезал рукав её рубашки и продолжил.
Её крики были единственным, что он слышал. Единственным, что, как ему казалось, он будет слышать до конца своих дней.
Срежь всё.
Он срезал всё. С каждым движением ножа он терял её — ту самую девушку, что любил, — и она отдалялась от него всё неумолимее.
Он — Пожиратель Смерти. Он никогда не был достоин её любви.
Теперь понимаешь, Драко? Только для этого грязнокровки и годятся.
Лезвие добралось до её плеча.
Так, хорошо.
Она кричала и рыдала, пока он, поднявшись, переходил на другую сторону.
Срежь всё дочиста.
Он начал снова, с запястья. Лезвие вошло в плоть. Он ожидал сопротивления. Хоть малейшего препятствия.
Не могло же это быть так просто — содрать кожу с девушки, которую любишь.
Заканчивай.
Он добрался до её плеча, и новые лоскуты кожи падали на пол, усеивая пространство вокруг её тела.
Кровь проникла в ковёр, испачкала брюки Драко, пока он стоял на коленях, пропитала его руки.
Его руки были в крови единственного человека, имевшего для него значение. Руки, которые отныне никогда не станут чистыми.
Слёзы жгли щёки, а из горла вырывались рыдания, вторившие её всхлипам. Их грудные клетки судорожно вздымались в унисон, и новый крик замер на её губах, так и не родившись.
Лезвие снова коснулось её истерзанной руки.
По комнате прокатился гул. Влияние Империуса ослабло, когда вспышки света озарили стены, выхватив из мрака его лицо; энергия заклинаний, пронёсшихся по помещению, гудела в воздухе.
Взгляд Драко встретился с её взглядом. Всё остальное перестало существовать. Весь мир сжался до неё одной.
— Прости, — выкрикнул он сквозь рыдания, и этот крик вырвался из его груди.
Она открыла рот, пытаясь что-то сказать.
И в этот миг Добби схватил её за руку, и они исчезли. Крики Грейнджер стихли, сменившись яростными воплями его тёти.
Часть Драко исчезла вместе с ней. Возможно, всё его существо. В горле застыл немой крик.
Он повернулся к тёте. Её глаза были дикими от паники, на лице застыла невменяемая мания, пока она металась взглядом по комнате. Он чувствовал исходящий от неё ужас, видел, как в её голове лихорадочно роятся мысли о том, как всё исправить.
Впервые в жизни Беллатриса познала настоящий страх.
Его родители лежали на полу, связанные верёвками, с застывшим на лицах ужасом, и смотрели друг на друга. Их взгляды, встретившись, успели за мгновение промелькнувший диалог — целый разговор из невысказанных слов.
Драко поднял с пола свою палочку и вскочил на ноги. Одним лёгким взмахом он освободил мать, предоставив ей возможность вызволить отца.
Драко навёл палочку на тётю. На его губах застыл оскал, а в груди бушевала такая ярость, что он почти физически чувствовал, как она материализуется в воздухе. В ответ Беллатриса оскалилась, её палочка мгновенно нацелилась на него, и на смену страху пришла ярость.
— Чёртова грязнокровка, Драко? Ты променял всё на грязнокровку? — прокричала она.
— Гори в аду, — прорычал он в ответ, и заклятие уже готово было сорваться с его губ. — Авада…
Он почти произнёс его до конца, когда в вихре чёрного дыма в центре комнаты материализовалась фигура.
Это был Тёмный Лорд.
Его взгляд окинул картину происходящего. Люциус и Нарцисса уже стояли, оба в полном беспорядке, Беллатриса и Драко целились друг другу в грудь палочками, а ковёр был залит кровью.
— Мой лорд! — взвизгнула Беллатриса и бросилась ниц, застыв в раболепной позе.
Его родители последовали её примеру, и на их лицах застыла лишь тень паники.
Драко не пал ниц. Не унизился. Не склонил головы.
Тёмный Лорд проигнорировал остальных, его взгляд был прикован к Драко. Он с любопытством склонил голову набок.
— Ты не оказываешь почтения своему лорду, Драко?
— Мой лорд! — выпалила Беллатриса, пытаясь переключить на себя внимание Тёмного Лорда. — Он трахался с грязнокровкой Поттера! Он предал вас!
Отчаянная попытка Беллатрисы спасти свою шкуру.
Его родители, не вставая с пола, повернули головы друг к другу. Их взгляды встретились, и между ними вновь промелькнуло целое невысказанное послание.
Драко почти физически ощутил, что это было прощанием.
Уголки губ Тёмного Лорда изогнулись в насмешливом подобии улыбки, и на его лице застыла бесконечная, леденящая душу жестокость, пока он смотрел на Драко.
— Это правда?
Драко молчал. Его молчание и было ответом.
Палочка Тёмного Лорда мгновенно оказалась в его руке.
Следующее, что понял Драко, — это то, что он уже лежит на полу. Его колени с оглушительной силой ударились о паркет, и боль от удара прошла волной по бёдрам, но это жжение тут же померкло перед всепоглощающей агонией заклятия, которое выжигало каждый нерв его тела. Пламя боли пылало в самых костях, сводя весь его мир к одному-единственному ощущению — чистой, беспримесной боли.
И эта боль была желанной. Он заслужил её сполна за содеянное.
В этот миг он желал лишь одного — страдать вечно.
Заклятие прекратилось прежде, чем он успел хотя бы частично искупить свою вину, — его прервал чей-то крик.
Драко лежал на полу, глаза его были открыты, но взгляд застилали слёзы. Отзвуки Круциатуса ещё разрывали его изнутри, заставляя мышцы ныть и дёргаться в судорогах.
— Люциус? — тихим, смертельно опасным голосом произнёс Тёмный Лорд.
Его отец стоял на ногах, и его палочка была направлена прямо на Тёмного Лорда.
— Ты отнял у нас всё! — прорычал Люциус.
Он на мгновение перевёл взгляд на жену и сына — и в этом одном взгляде уместилась тысяча несказанных слов. Затем он повернулся обратно, и боль в его глазах уступила место ледяной решимости.
— Моего сына ты у меня не заберёшь! — крикнул он.
Глаза Драко расширились от ужаса, дыхание застряло в горле.
Всё случилось в один миг. Время словно потеряло границы, то растягиваясь до бесконечности, то сжимаясь в роковое мгновение.
Комната озарилась вспышками зелёного света — это летели заклятия, и каждое из них было заряжено безжалостной яростью.
Нарцисса отвернулась, бросив на мужа последний взгляд, и на её лице застыла безграничная скорбь. Она потянулась к сыну, сжимая в другой руке фамильное ожерелье.
Пальцы Драко нащупали его палочку, лежавшую рядом. Его взгляд резко метнулся на тётю, и палочка последовала за взглядом.
— Авада Кедавра!
Зелёная вспышка света ударила ей в грудь. Шок на её лице сменился пустотой, и она безжизненно рухнула на пол.
Раздался рёв Тёмного Лорда.
Люциус пал замертво.
Рука Нарциссы легла на руку Драко.
— Портус.
***
Драко был сломлен. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела. Ни он, ни его мать не умели справляться с эмоциями. Им было тяжело даже смотреть друг на друга. Он постоянно задавался вопросом: винит ли она его в смерти отца? Он не спрашивал. Она не заговаривала об этом. На острове было одиноко. Мать была рядом, но так же сломлена, как и он. Две потерянные души, заброшенные в открытое море без компаса и карты. Никто из них не знал верного курса. Особняк был комфортным. Эльфы заботились обо всём. Он был защищён заклинанием ненаносимости, чарами против трансгрессии и скрыт Фиделиусом. Он был в безопасности. А Грейнджер — нет. Мысли о ней не покидали его ни на секунду. Внутри пылала боль, отравляя кровь страданиями, превосходящими всё, что он знал прежде. Стоило ему взглянуть на свои руки, как он снова видел на них её кровь. Она была в опасности, страдала, а он её предал. Он должен был противостоять Империусу. Должен был убить тётю, пока та не захватила его разум. Не должен был чинить тот злосчастный шкаф на шестом курсе. И уж точно не должен был влюбляться в Грейнджер. Всё это было его виной. Её боль — его вина. Из-за него началась война. Из-за него она лежала на полу в его гостиной и кричала, а её кровь навеки заклеймила их обоих. Драко не мог представить себе жизнь с этим грузом. С вечным эхом её криков в ушах. С видением её слёз, ужаса на лице, сочащейся крови, пропитавшей его руки и запятнавшей душу. Он не выдерживал этого. Это было выше его сил. Невыносимо. Он уходил в себя всё глубже. Целыми днями он просиживал на пляже, уставившись в океан, пока небо светлело и темнело, а его разум блуждал по замкнутому кругу. Сердце ныло, а жгучая боль в груди взывала к смерти. С каждым днём ему становилось всё труднее заставлять себя вставать с постели. Дышать. Существовать. Даже есть было трудно. Всё было трудно без Грейнджер. Он нуждался в ней. Отчаянно, до боли, до невозможности сосредоточиться. Он не мог функционировать. Не мог дышать. Не мог жить. Дни тянулись мучительно, недели казались вечностью, месяцы и вовсе стали невыносимы. Каждый день он жаждал смерти. С каждой мыслью о содеянном очередная часть его самого отмирала и растворялась, пока от него почти ничего не осталось. Он чувствовал одновременно слишком много и абсолютно ничего. Его раздирали апатия и боль, и он не знал, куда от них деться. Три месяца спустя Драко достиг предела. С него было довольно. Его тошнило от самого себя. В войне он был бесполезен. Грейнджер ненавидела его. Он пытал её. Это он заставил её кричать, рыдать и истекать кровью. Шрамы от его рук останутся с ней навсегда. Из-за того, что он с ней сделал. Он не заслуживал права жить. Драко смотрел на океан, на мир, далёкий от того, где он хотел бы быть. Волны бились о берег, солнце светило, и синяя вода мерцала перед ним. Он не заслуживал права на жизнь. Он поднёс палочку к виску. Он глубоко вдохнул. — Авада… Вспышка красного света — и всё погрузилось во тьму.***
Драко очнулся в скудно обставленной комнате: кровать, стол с четырьмя стульями, два кресла в углу и книжная полка. В смежной ванной — лишь душ, без ванны. Ничего, что можно было бы использовать, чтобы утопиться. Он сразу понял, где находится. Он раньше бывал в госпитале Святого Мунго. Он знал, что не сможет ни открыть дверь, ни пройти сквозь неё. Он безучастно оглядел комнату. Воля к борьбе окончательно его покинула. Похоже, ему и умереть-то не позволят. Вскоре его навестила мать. Она подтвердила его догадку: умереть ему действительно не дадут. Драко не выразил особой благодарности. Её это, впрочем, мало трогало. Они попытались поговорить. Ни у кого из них это не получалось. Целители тоже пытались с ним беседовать. Он посылал их ко всем чертям. В итоге его оставили в покое с парой книг, обедом и окончательно разбитым сердцем. Прошло два дня, и боль стала невыносимой. Он лежал на кровати, почти в ступоре, уставившись в потолок. Внизу проезжали машины, их звук доносился через открытое окно, из которого он не мог выпрыгнуть. У него не осталось ровным счётом ничего. Грейнджер была для него всем. Увидь она его снова — наверняка попыталась бы убить. А если бы по неведомой причине пощадила, он всё равно не смог бы к ней приблизиться. Не смог бы смотреть ей в глаза. Он и без того видел её слёзы ежеминутно, слышал её крики, чувствовал, как с его рук капает её кровь. Мать не давала ему умереть, а жить так дальше он не мог. От него самого уже ничего не оставалось. Он вызвал из памяти знания, вбитые в него Беллатрисой: как сделать воспоминание неуязвимым, чтобы никто и никогда не смог его отыскать. Процесс необратим. Что ж, тем лучше. Он не желал помнить. Закрыв глаза, под звуки уличного шума, он начал мучительный процесс фрагментации собственного разума. Он окружил воспоминание, запер его, возвёл вокруг него неприступные стены. Стены, которые не мог преодолеть бы он сам, стены, не подвластные никому. Но этого оказалось мало. Он чувствовал, как края воспоминания норовят просочиться, отравляя всё вокруг. В его сознании Грейнджер была повсюду. Целого мира окклюменции не хватило бы, чтобы удержать его, пока в памяти оставался бы хоть малейший след её присутствия. Нужно было стереть всё. Он погрузился в пучину воспоминаний. Год за годом. Он выискивал Грейнджер и отовсюду вырезал её. Его разум умел заполнять пустоты. Он не должен был заметить пропажи. Он задержался на том моменте, где она впервые сказала, что любит его. Сердце сжалось от боли. Казалось, он провёл часы, пересматривая это воспоминание снова и снова. Вспышка надежды. Невероятное чувство, что кто-то столь добрая, блестящая и прекрасная, как Грейнджер, способна полюбить такого, как он. С тихим рыданием он вырезал её образ и из этого воспоминания. Драко погружался всё глубже, выискивая каждый миг, связанный с ней. Он вырезал её из своей жизни, а по его щекам текли жгучие слёзы. Стирал одно за другим все воспоминания о девушке, которую любил. Оставалось лишь одно — избавиться от боли последних трёх месяцев. От того выбора, что привёл его сюда. С глубоким вдохом он вырезал всё, начиная с прибытия на остров и до сегодняшнего дня, и запечатал эти фрагменты вместе со всем остальным. Её не стало. Драко несколько раз моргнул, с недоумением оглядывая комнату. Разве он только что не был в особняке? Почему он в Мунго? Он не помнил, чтобы был ранен. Не думал, что его оглушили. Как же он оказался здесь без единого воспоминания об этом? Он взглянул в окно: за стеклом были голубое небо и яркое солнце. Но разве не стоял апрель? Почему сейчас разгар лета? В груди заныла боль, уходящая глубоко-глубоко. Может, поэтому он здесь? Его прокляли? Оттого по его лицу и текли слёзы? Он вздрогнул, когда боль внезапно вспыхнула с новой силой, словно прожигая кости, перехватывая дыхание и заставляя сердце спотыкаться. Что-то было не так. Такое чувство, будто… чего-то не хватало.
