Плодородная почва

      Третий ребенок — еще один мальчик, названный Кассиусом Армандом,       сделал их семью «полной», по определению света. Для Драко это означало лишь одно: его династия укреплена. Для Гермионы это означало вечную усталость, растяжки на животе и груди, которые он обожал проводить языком, и то, что ее тело окончательно перестало принадлежать ей.              Однажды ночью, спустя несколько месяцев после рождения Кассиуса, она стояла в ванной их общей спальни. Дверь была приоткрыта, и она видела в отражении зеркала, как Драко сидит в кресле у камина, бокал огненного виски в руке, и смотрит на нее. Не на ее лицо. На ее отражение в зеркале, на ее обнаженное тело, только что вышедшее из душа, еще влажное и покрасневшее.              Он не говорил ничего. Просто смотрел. Его взгляд был тяжелым, как физическое прикосновение, скользящим по ее бедрам, груди, животу. Она пыталась укутаться в халат, но его голос, тихий и властный, остановил ее.              — Не надо. Останься такой.              Она замерла, ее руки опустились. Она знала этот тон. Это был тон, не терпящий возражений.              Он медленно поднялся с кресла и направился к ней. Его шаги были бесшумными по ковру. Он вошел в ванную, и пространство вдруг стало слишком тесным, наполненным его присутствием, его запахом — дорогой парфюм, виски и что-то неуловимо мужское, что всегда сводило ее с ума.              Он остановился вплотную сзади, его тело почти касалось ее спины. Его руки скользнули вокруг ее талии, но не чтобы приласкать, а чтобы захватить, зафиксировать. Его пальцы впились в ее еще не ушедший после родов живот, сжали его.              — Смотри, — прошептал он ей на ухо, заставляя ее смотреть в зеркало на свое отражение, на его большие, бледные руки на ее смуглой коже. — Смотри, что я с тобой сделал. В кого я тебя превратил.              Его губы прикоснулись к ее плечу, к месту, где была видна вена.              — Ты была костлявой, заносчивой девчонкой. А сейчас… — одна его рука отпустила живот и поднялась, чтобы сжать ее грудь, полную, тяжелую от молока. Она вскрикнула от неожиданности и острого, почти болезненного удовольствия. — Сейчас ты вся круглая. Мягкая. Налитая. Как спелый плод. Вся испорчена моими детьми. Вся пропитанная мной.              — А сейчас я — жена, которую ты купил за возможность вершить законы. И ты получил даже больше, чем рассчитывал. Испорченная твоими детьми? Нет. Такая, какой ты меня и хотел, заключая сделку.              Его слова были грубыми, унизительными, но от них по ее коже побежал огонь, а между ног предательски заныло знакомое, влажное желание. Он всегда умел найти самые потаенные струны ее души и дергать за них.              — Ты кормишь моего сына этой грудью? — его пальцы сжали сосок, и капля молока выступила и скатилась по его пальцу. Он наблюдал за этим в зеркале с видом гипнотизированного. — Кормишь его тем, что я в тебя влил? Ты ешь мою еду, а потом делаешь из этого молоко для моего сына? Какая же ты идеальная, Гермиона. Идеальная сучка для разведения.              Она застонала, ее голова упала ему на грудь. Стыд сжигал ее изнутри, но ее тело реагировало с унизительной готовностью. Его грязные слова, его собственнический тон — это был самый сильный афродизиак для нее.              — Я хочу тебя, — просипел он, его зубы сомкнулись на ее шее, не кусая, а прижимая. — Сейчас. Прямо здесь. Хочу взять тебя перед этим зеркалом, чтобы ты видела, как твое лицо меняется, когда я вхожу в тебя. Как твое, испорченное мной тело, трепещет подо мной.              Его руки развернули ее к себе. Он не стал вести ее в спальню. Он приподнял ее и посадил на холодную мраморную столешницу раковины. Мрамор обжег ее кожу ледяным огнем. Он раздвинул ее ноги, став между ними, и притянул ее к себе за бедра.              Его пальцы вцепились в ее ягодицы, его ногти впились в кожу. Он был груб, почти жесток, и она знала, что завтра на ней будут синяки. И что он будет смотреть на них с тем же possessiveness удовольствием.              — Ты вся мокрая, — констатировал он с торжеством, проводя головкой своего члена по ее щели, собирая ее влагу. — Для кого? Для меня? Или от мыслей о том, что я могу снова наполнить тебя? Снова сделать тебя круглой и тяжелой? Снова превратить в дойную корову для моего потомства?              — Драко, пожалуйста… — ее голос сорвался на стон. Она ненавидела себя за эту мольбу, но ее тело жаждало этого.              — «Пожалуйста» что? — он вогнал в нее лишь несколько дюймов, заставляя ее скулить от нетерпения. — Скажи это. Скажи, чего хочет эта похотливая, испорченная мной киска.              — Пожалуйста… трахни меня, — выдохнула она, закрывая глаза.              — Нет, — он вынул член почти полностью. — Смотри. Смотри в зеркало. Смотри на себя, умоляющую, чтобы ее выебали на раковине, как последнюю шлюху.              Он силой повернул ее голову к зеркалу. Ее лицо было раскрасневшимся, глаза блестели от слез и желания, губы полуоткрыты. И он стоял сзади, темный, могущественный, с ее грудью в своей руке.              — Я хочу, чтобы ты смотрела, как я вхожу в тебя, — его голос был низким и опасным. — Смотри.              И он вошел. Не медленно, не нежно. Одним резким, мощным толчком, который заставил ее вскрикнуть и откинуться назад. Он не стал ждать, пока она привыкнет. Он начал двигаться сразу — яростно, глубоко, держа ее за бедра и заставляя смотреть на их отражение.              — Видишь? — он рычал ей в ухо, его дыхание сбилось. — Видишь, как ты принимаешь меня? Как твое тело, которое выносило троих моих детей, все еще открывается для меня? Как оно жаждет этого? Ты создана для этого, Гермиона. Для того, чтобы быть моей самкой.              Его слова лились потоком, грязные, унизительные и невероятно возбуждающие. Он рассказывал ей, что хочет снова сделать ее беременной, что хочет видеть, как ее живот растет, как ее грудь наливается молоком. Он говорил, что будет трахать ее каждый день, чтобы закрепить результат, что будет пить ее молоко прямо из груди, пока она будет сосать его член.              Ее сознание плавало. Стыд смешивался с невероятным, животным удовольствием. Она видела в зеркале, как ее тело подергивается от каждого его толчка, как ее грудь трясется в такт его движениям, как ее лицо искажается от нарастающего наслаждения.              — Кончай, — приказал он, и его рука опустилась между их тел, его пальцы нашли ее клитор. — Кончай, глядя на себя. Глядя на то, какую шлюху я из тебя сделал.              Его приказ, его прикосновение, его слова — все это сработало. Оргазм накатил на нее с такой силой, что ей показалось, будто ее разрывает на части. Она закричала, ее внутренности судорожно сжались вокруг его члена.              С низким, победным рыком он вогнал в нее себя до конца и замер, изливаясь в нее пульсирующими потоками. Он держал ее так, прижатой к зеркалу, пока его тело не отпустили последние спазмы.              Они сидели так несколько минут, тяжело дыша. Его член все еще был внутри нее. Он смотрел на их отражение — ее опустошенное, заплаканное лицо, его темные, полные удовлетворения глаза.              — В следующий раз, — прошептал он, его губы коснулись ее мочки, — я приведу сюда няню. Пусть смотрит, как ее господин оплодотворяет свою жену. Пусть учится.              Она вздрогнула, и новая, запретная волна возбуждения прокатилась по ней. Она ненавидела себя за это. Но ее тело, ее преданное, испорченное им тело, уже откликнулось на эту идею новым спазмом вокруг его члена.              Он усмехнулся, почувствовав это.              — Моя шлюха, — прошептал он с нежностью, которая была страшнее любой жестокости. — Моя идеальная, плодовитая шлюха.              И она, к своему ужасу, могла только кивнуть, все еще глядя в зеркало на свое отражение — на отражение его собственности.