Часть 9
27 сентября 2025 г., 19:18
Беременность наступила мгновенно и властно, как ураган. Тошнота, головокружения, обострившееся до боли обоняние и всепоглощающая, звериная усталость. Но на этот раз все было иначе.
Драко превратился в тень. Он не отходил от нее ни на шаг. Его одержимость приняла новую, гиперопекающую форму. Каждое ее движение отслеживалось, каждое желание — немедленно исполнялось, часто еще до того, как она сама его осознавала. Он стал ее личным стражем, целителем и тюремщиком в одном лице.
Он сам пробовал всю еду, которая подавалась ей, проверяя ее на температуру и вкус. Он запретил ей появляться в тех частях поместья, где могли быть сквозняки. Он нанял дополнительных целителей, которые осматривали ее ежедневно, а их отчеты он изучал с мрачной серьезностью полководца, изучающего карты местности перед решающей битвой.
Драко запретил ей пользоваться каминной сетью, сославшись на «нестабильность магических потоков для беременных». Это мягко, но окончательно отрезало ее от личных визитов в Министерство. Теперь все отчеты ей приносил домовой эльф, а совещания она проводила через магический кристалл связи, под его ненавязчивым, но неусыпным контролем. Он не препятствовал ее работе, но сделал так, что она могла заниматься ею, не выходя из подконтрольного ему пространства.
Он почти перестал касаться ее с похотливой страстью. Его прикосновения теперь были иными — изучающими, собственническими, но с оттенком почти религиозного благоговения. Он часами мог сидеть рядом, положив руку на ее живот, вслушиваясь в то, что еще нельзя было услышать, словно пытаясь уловить сам момент таинства роста.
Однажды вечером, когда она лежала в постели, пытаясь читать, он вошел в спальню с небольшой шкатулкой из черного дерева. Его лицо было серьезным.
— Встань, — сказал он мягко.
Она послушно отложила книгу. Он подвел ее к большому зеркалу в полный рост и встал за ней, его руки легли на ее плечи.
— Посмотри, — прошептал он, его глаза в зеркале горели темным огнем. — Посмотри, как ты меняешься.
Она смотрела на свое отражение. Ее талия еще только начинала округляться, очертания оставались прежними. Но он видел то, чего не видела она.
— Когда ты станешь круглой, — его пальцы скользнули вниз, очерчивая несуществующий еще изгиб ее живота. — Тяжелой от моего ребенка. Ты будешь ходить, положив руку на поясницу, и все будут видеть мой знак на тебе. Все будут знать, что это я наполнил тебя. Я сделал тебя такой.
Его слова были полны собственничества, но в них не было былой грубости. Была лишь глубокая, бездонная уверенность в своем праве и трепет перед тем, что он создал.
Он открыл шкатулку. Внутри, на черном бархате, лежало ожерелье — не изысканная безделушка света, а массивная золотая цепь с крупным, ограненным в виде солнца изумрудом, окруженным бриллиантами. Это было тяжелое, языческое, невероятно дорогое украшение. Украшение не для женщины.
Украшение для идола. Для богини плодородия.
— Это тебе, — сказал он, застегивая ожерелье вокруг ее шеи. Холодный металл и камень легли на ключицы с ощутимым весом. — Чтобы ты помнила. Всегда помнила, чья ты и что ты носишь внутри.
Он смотрел на ее отражение в зеркале — на ее испуганное лицо и грубый, прекрасный символ его власти на ее шее.
— Ты — самое ценное, что у меня есть, Гермиона, — его голос прозвучал тихо, но с железными нотками. — Ты — сосуд моего наследия. И я буду оберегать тебя как зеницу ока. Никто не посмеет причинить тебе вред. Никто не посмеет даже посмотреть на тебя неподобающим образом.
В его словах была не только забота. Была и угроза. И она понимала, что эта угроза распространялась не только на окружающих, но и на нее саму. Любая ее попытка навредить себе — недоесть, переутомиться, даже подумать о чем-то тревожном — была бы воспринята как предательство. Как покушение на его собственность.
Он повернул ее к себе и опустился на колени прямо на пол. Он приник лицом к ее животу, обняв ее за бедра.
— Расти, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Расти сильным и здоровым. Будь достоин своего отца.
Он просидел так несколько минут, а потом поднялся и уложил ее в постель, как драгоценность, укутав одеялами.
Теперь ее жизнь свелась к двум вещам: растить внутри себя его ребенка и принимать его обожание, смешанное с безумием. Он читал ей вслух, хотя она прекрасно умела читать сама. Он кормил ее с руки самыми изысканными яствами, хотя у нее не было сил есть. Он разговаривал с ее животом, рассказывая будущему сыну о своих планах, о наследии Малфоев, о том, как тот будет править этим поместьем.
Гермиона лежала и подчинялась. Ее воля, ее «я» медленно растворялись в этой всепоглощающей опеке. Она была больше не Гермионой Грейнджер. Она была Гермионой Малфой. Носительницей. Маткой. Самым ценным активом в коллекции Драко.
И самое странное было то, что в этом была своя извращенная безопасность. В полной потере контроля. В знании, что каждое ее движение предопределено, каждая потребность предугадана и удовлетворена. Не нужно было думать. Не нужно было бороться. Нужно было просто быть. Быть его. Быть их.
Однажды ночью она проснулась от его прикосновений. Он не был грубым. Его руки просто лежали на ее животе, горячие даже через ткань ночной рубашки.
— Я чувствую его, — прошептал он в темноте, и его голос был полон благоговейного ужаса. — Я чувствую, как он растет. Каждую секунду.
Она положила свою руку поверх его. И впервые за все время не сделала этого по приказу. Она сделала это потому, что хотела почувствовать то же самое. Ту странную, пугающую связь, что возникала между ними троими — между ней, им и тем, кто рос внутри нее.
Он замер, почувствовав ее ответное движение. Затем его пальцы сцепились с ее пальцами.
Больше они не говорили. Они просто лежали в темноте, соединяясь друг с другом через жизнь, которую они создали вместе — в страсти, в унижении, в одержимости и в этой новой, странной, извращенной форме любви.
