Плодородная почва

      Абраксас. Имя ударило ее тихой, но оглушительной пощечиной.       Абраксас Поллукс Малфой. В честь его деда по отцовской линии, человека с ледяным сердцем и репутацией, от которой стыла кровь в жилах. Это был не просто выбор имени. Это было послание. Заявление.              Ребенок родился в одну из штормовых ночей. Быстро, яростно, будто торопился занять свое место в династии. Драко не отходил от нее ни на секунду, игнорируя целителей и акушерок, держа ее за руку так, что кости хрустели. Его лицо было бледным, напряженным маской, но глаза горели лихорадочным огнем.              Когда раздался первый крик — не плач, а скорее хриплый, требовательный рев, Драко замер. Акушерка поднесла ему завернутого в пеленки младенца. Он был некрасивым, сморщенным, с личиком красным от ярости и темным пушком на голове.              Драко взял его на руки с неожиданной, почти пугающей нежностью. Он не смотрел на Гермиону. Его взгляд был прикован к сыну.              — Абраксас, — прошептал он, и имя прозвучало как обет. Как заклинание. С этого момента все изменилось снова.       Их комната перестала быть ее убежищем. Теперь она стала святилищем нового бога — Абраксаса Поллукса Малфоя. Драко проводил у колыбели часы, наблюдая за каждым вздохом, каждым движением младенца. Он отстранил нянек, доверяя только себе и — в меньшей степени — ей.              Но его забота о ней не ослабла. Она приобрела новое, более жесткое измерение. Теперь она была не просто сосудом, а источником питания для его наследника.              — Ешь, — его голос не терпел возражений. Он сидел на краю ее кровати, держа в руках тарелку с нарезанной курицей и овощами. — Тебе нужны силы. Ему нужно твое молоко. Сильное, жирное. Полное питательных веществ.              Она пыталась отказаться — у нее не было аппетита, — но его взгляд становился ледяным.              — Ты не будешь морить голодом моего сына, Гермиона, — говорил он тихо, и в его тишине было больше угрозы, чем в крике. — Ты будешь есть. Каждый час. Пока я не решу, что достаточно.              Он кормил ее с той же методичной настойчивостью, с какой дрессировал дорогих хищных птиц. Каждый кусок, проглоченный ею, был инвестицией в будущее Абраксаса. Каждая капля ее молока принадлежала ему.              Он стал следить и за этим. Иногда он заставал ее во время кормления, садился рядом и наблюдал с сосредоточенным видом ученого. Он мог провести рукой по ее груди, проверяя наполненность, мог сцедить несколько капель молока на палец и попробовать его на вкус, хмурясь или кивая с одобрением.              — Достаточно жирное, — заключал он. — Но тебе нужно больше отдыхать.              Ложись спать.              Ее жизнь свелась к трем вещам: есть, спать и кормить Абраксаса. Она была привязана к ребенку и к кровати больше, чем когда-либо была привязана к Драко.              Однажды ночью она проснулась от того, что его нет рядом. В спальне горел ночник. Она увидела его стоящим у колыбели. Он не просто смотрел на сына. Он что-то ему говорил. Тихим, ровным голосом, каким говорят не с младенцами, а с равными.              — …и они все будут бояться тебя, — доносилось до нее. — Они будут пресмыкаться у твоих ног. Ты унаследуешь не только состояние, Абраксас. Ты унаследуешь страх. И это — самая твердая валюта.              Она замерла, притворяясь спящей, леденея от ужаса. Он не просто любил этого ребенка. Он строил из него оружие. Продолжение своей воли. Своего безумия.              — Твоя мать дала тебе жизнь, — продолжал Драко, его рука легла на спящего младенца. — И за это она будет вознаграждена. Но помни — ты мой. Только мой. Ее долг — вырастить тебя сильным. А мой — научить тебя быть богом.              Он наклонился и поцеловал лоб сына. Поцелуй был долгим, почти жутким в своей интенсивности.              Затем он повернулся и посмотрел прямо на нее. Он знал, что она не спит. Его глаза в полумраке блестели, как у хищника.              — Он голоден, — произнес Драко, его голос был гладким, как черный лед. — Покорми его.              Это был не просьба. Это был приказ. Приказ служанке. Дойной корове.              Она молча поднялась, взяла на руки проснувшегося и заплакавшего Абраксаса. Она приложила его к груди, чувствуя на себе тяжелый, оценивающий взгляд Драко. Он наблюдал, как его сын сосет ее молоко — молоко, которое он так тщательно контролировал.              — Быстрее, — сказал он через несколько минут. — Он насытился. Тебе нужно поесть. Чтобы было больше молока к утру.              Она положила сонного младенца обратно в колыбель. Драко уже держал в руках приготовленный заранее поднос с едой — овсянку с орехами и медом.       Питательно. Полезно для лактации.              — Ешь, — повторил он, подавая ей ложку.              Она ела. Безвкусную, липкую массу. Она ела, а он смотрел на нее, и в его взгляде не было ни любви, ни благодарности. Было лишь холодное удовлетворение от того, что механизм работает исправно.              Когда она закончила, он взял поднос, поставил его на тумбочку и лег рядом с ней. Он не прикоснулся к ней. Он просто лег и закрыл глаза.              — Спи, — распорядился он. — Завтра будет новый день. Новые кормления.              Она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. В ушах звенела тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием Драко и сопением младенца в колыбели. Она была окружена ими. Связана с ними навсегда. Ее тело больше не принадлежало ей. Ее молоко не принадлежало ей. Ее жизнь не принадлежала ей.              Она была полем. Источником молока. Инкубатором.              И в глубине души, под слоем ужаса и отчаяния, она чувствовала странное, неизбежное спокойствие. Борьба закончилась. Она проиграла. И в поражении была своя горькая, извращенная свобода.              Она повернулась на бок, лицом к колыбели, где спал ее сын. Ее сын, который однажды станет богом в глазах своего отца. И закрыла глаза.