Плодородная почва

      Время текло медленно, как густой мед, сладкое и удушающее.       Абраксас рос, и с каждым днем его черты все больше напоминали отца — тот же пронзительный, слишком взрослый взгляд, та же властная складка у губ, когда его что-то не устраивало. Драко не скрывал своей гордости. Он носил сына на руках по поместью, показывая ему фамильные портреты и рассказывая о славной истории рода Малфоев так, словно младенец мог понять каждое слово.              Гермиона же существовала в странном подвешенном состоянии. Ее тело постепенно восстанавливалось после родов, но его функция, казалось, была исчерпана. Драко почти перестал касаться ее. Его внимание теперь полностью принадлежало сыну. Она стала фоном, тенью, необходимой лишь для того, чтобы кормить и ухаживать за наследником.              Его похождения к ней в постель стали редкими и быстрыми, как визиты к проститутке — без прелюдий, без грязных разговоров, лишь быстрый, механический акт для снятия напряжения. Он кончал в нее с тем же видом человека, вносящего плату за услугу, и сразу же уходил, чтобы проверить Абраксаса.              Она чувствовала себя пустой скорлупой. Высосанной. Использованной и отложенной в сторону до следующей надобности. И это молчаливое отвержение било больнее, чем любое унижение.              Однажды ночью, когда Абраксасу было около трех месяцев, она проснулась от пустоты в постели. Драко не было рядом. Она встала и, накинув халат, вышла в коридор. Из гостиной доносились приглушенные голоса. Драко и Забини.              Она прижалась к косяку двери, затаив дыхание. Они говорили о бизнесе, о новых инвестициях. И тогда она услышала свое имя.              — …а Гермиона? — спросил Забини, и в его голосе сквозило знакомое, похотливое любопытство. — Надолго ее хватит?              Драко рассмеялся — коротко, сухо.              — Она выполнила свою главную функцию. Выносила и родила мне наследников. И прекрасно справилась. Но одна лошадь не делает скачек. Я уже присматриваюсь к другим… возможностям.              Ледяная струя пробежала по ее спине. Другие возможности.              — Жаль, — Забини сделал глоток чего-то, звонко стукнув стеклом о стекло. — Она была изумительна в тот вечер. Такая покорная. Такая горячая. Я до сих пор иногда вспоминаю.              — Сентиментальность, Блейз? — голос Драко стал насмешливым. — Не стоит. Она была хорошим сосудом. Но сосуды имеют свойство трескаться. Или надоедать. Я не намерен останавливаться на достигнутом. Мне нужна династия. И для этого нужны другие матки. Молодые. С новыми генами.              Она не слышала больше ничего. Кровь гудела в ушах. Она отшатнулась от двери и побежала обратно в спальню, чуть не споткнувшись о подол халата. Она стояла посреди темной комнаты, вся дрожа, и впервые за долгое время в ней закипела не боль и не покорность, а яростный, безумный гнев.              Он бросит ее? После всего? После того как превратил ее в свою вещь, в инкубатор, после того как заставил родить ему детей? Он посмотрит на других? Более молодых? Более плодовитых?              Нет. Нет, черт возьми. Нет.              Она сорвала с себя халат и ночную рубашку. Она подошла к зеркалу и смотрела на свое отражение при лунном свете. Ее тело изменилось. Бедра стали шире, грудь — полнее и тяжелее, на животе остались серебристые следы растяжек, как шрамы от битвы. Но оно все еще было красивым. Женственным. Живым.              Он не смел. Он не смел искать кого-то еще.              Она слышала его шаги в коридоре. Он возвращался. Она быстро легла в постель, притворившись спящей. Он вошел, разделся и лег рядом, повернувшись к ней спиной.              Минуту она лежала неподвижно, слушая его ровное дыхание. Затем она прикоснулась к его спине. Он вздрогнул, но не обернулся.              — Драко, — прошептала она, ее голос звучал хрипло от давнего неиспользования.              — Спи, — буркнул он. — Абраксас рано проснется.              — Мне снился сон, — соврала она, прижимаясь к его спине всем телом. Она чувствовала, как его мышцы напряглись. — Страшный сон.              Он не ответил. Но и не оттолкнул ее.              — Мне снилось, что ты меня больше не хочешь, — ее пальцы скользнули по его плечу, вниз, по мышцам спины. — Что ты нашел другую. Молодую. С идеальным телом. Без моих шрамов.              Он перевернулся на спину. Его глаза в темноте блестели, как у кошки.              — Что за глупости, Гермиона? — его голос был резким, но в нем слышалось любопытство.              — Это был не сон, правда? — она приподнялась на локте, позволяя ему видеть очертания ее груди в лунном свете, видеть, как темнеют ее соски. Она видела, как его взгляд упал на них, и почувствовала, как в нем что-то шевельнулось. Старая, знакомая жажда. — Ты ищешь замену? Ты думаешь, я больше не могу дать тебе детей?              Он молчал, и его молчание было красноречивее любых слов.              Ярость снова кольнула ее, острая и чистая. Она наклонилась к нему, ее губы почти коснулись его уха.              — Я еще не пуста, Драко, — прошептала она, и в ее голосе зазвучала давно забытая им сила. Сила Гриффиндора. Сила той, что не сломалась. — Я все еще твоя плодовитая маленькая ведьма. Или ты забыл? Забыл, как я зачинаю твоих сыновей? Забыл, как кончаешь в меня?              Ее рука скользнула вниз, под одеяло, и нашла его. Он был мягким, безразличным. Но она не остановилась. Ее пальцы сжали его, заставив вздрогнуть.              — Я не позволю тебе пойти к другой, — ее шепот стал тихим, опасным. — Ты понял? Ты мой. Мой муж. Отец моих четверых детей. И если ты подумаешь прикоснуться к другой женщине… я… я…              Она не знала, что сделает. Но в ее голосе звучала такая дикая, такая искренняя угроза, что он замер.              — Ты что, угрожаешь мне, Гермиона? — его голос стал тихим и опасным.              — Нет, — она проехала ладонью по его длине, чувствуя, как под ее пальцами он начал оживать, наливаться кровью. Ее сердце бешено колотилось. Она играла с огнем, и это было пьяняще. — Я напоминаю тебе. Напоминаю, что принадлежишь мне так же, как я принадлежу тебе. Что никто не знает тебя так, как я. Никто не примет тебя таким, кроме меня.              Она наклонилась и прижалась губами к его шее, к тому месту, где пульсировала кровь. Она кусала его, не больно, но властно. Помечая.              — Ты думаешь, какая-то глупая девочка сможет вынести твое безумие, Драко? — она прошептала ему прямо в ухо, пока ее рука продолжала работать. Он уже был твердым и горячим в ее руке. — Сможет понять тебя? Принять твои темные стороны? Она сбежит при первом же твоем приказе. А я… я остаюсь. Я всегда остаюсь.              Он рычал, его руки впились ей в плечи, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе.              — Заткнись, — просипел он, но в его голосе уже не было гнева. Был голод. Старый, знакомый, ненасытный голод.              — Нет, — она освободилась от его хватки и опустилась ниже, под одеяло. Ее губы обхватили его, и он застонал — низко, животно. Она делала это так, как он любил — жестко, почти грубо, с полной самоотдачей, показывая, что это не услуга, а право. Ее право.              — Гермиона… — его пальцы впились в ее волосы, но не направляли ее, а просто держались, как якоря.              Она поднялась на мгновение, чтобы сбросить с себя одеяло, и села на него сверху, без прелюдий, одним плавным, уверенным движением. Она была влажной — не от желания, а от ярости, от адреналина, от необходимости доказать свою власть над ним.              Он вошел в нее глубоко, и они оба застонали. Она двигалась на нем, глядя ему прямо в глаза, ее руки покоились на его груди.              — Я твоя, — сказала она, и каждое слово было ударом. — Только твоя. И ты — мой. Забудь о других. Они тебе не нужны. Ты получишь своих наследников от меня. Столько, сколько захочешь. Но только от меня. Понял?              Он смотрел на нее снизу вверх, его глаза были расширены от изумления, от ярости, от неконтролируемого возбуждения. Он никогда не видел ее такой. Такой дикой. Такой властной. Такой… его.              — Да, — выдохнул он, и его руки схватили ее за бедра, помогая ей двигаться, требуя большего. — Да, черт возьми.              Она наклонилась к нему, ее грудь коснулась его груди, ее губы — его губ.              — Тогда покажи мне, — прошептала она. — Покажи мне, что ты мой. Кончи в меня. Дай мне еще одного ребенка. Сейчас.              Ее слова, ее команда, ее собственничество стали для него спусковым крючком. С низким, сдавленным рыком он перевернул ее на спину и вогнал в нее себя до предела, его тело содрогалось в мощном, продолжительном оргазме. Он изливал в нее все свое разочарование, свою ярость, свою одержимость.              Он рухнул на нее, тяжелый, потный, дыша ей в шею. Они лежали так несколько минут, и постепенно ярость в ней утихла, сменившись изумлением и страхом перед тем, что она только что сделала.              Но когда он поднял голову и посмотрел на нее, в его глазах она увидела не гнев. Она увидела уважение. И голод. Старый, добрый, знакомый голод.              — Никогда не делай так снова, — прошептал он, но его пальцы нежно провели по ее щеке.              — Это зависит от тебя, — ответила она, и ее голос дрожал, но она неотрывно смотрела ему в глаза.              Он усмехнулся — коротко, беззвучно. Затем поцеловал ее. Жестко. По-хозяйски.              — Ладно, — сказал он, отрываясь. — Ладно, моя дикая маленькая ведьма. Ты победила. На этот раз.              Но она знала. Это была не ее победа. Это было просто перемирие. Новая фаза их вечной войны. И она была готова к ней.