Всем плевать на нищебога

      Прошло больше недели. Семь дней, в течение которых осень окончательно вступила в свои права, окрасив лес в огненно-желтые и кроваво-красные тона, а воздух наполнив острым запахом тления и сырости. И семь дней, в течение которых храм бога неудачи перестал быть просто точкой на карте отчаяния Чимина. Он стал прямым пунктом назначения.       Каждый вечер, после унылого рабочего дня, который он все еще дорабатывал по инерции, как загнанная лошадь, Чимин заходил в магазин. Теперь он покупал две банки газировки и порцию кошачьего корма. Для кота, который уже встречал его на тропинке, виляя черным хвостом. Вторая банка газировки — для его хозяина, хоть тот это яростно отрицал.       В тот первый вечер после их договора Чимин боялся, что Намджун просто закроет дверь и сделает вид, что ничего не было. Но дверь всегда была приоткрыта, словно приглашение, которое он никогда не принимал.       Сначала разговоры были напряженными. Чимин садился на ступеньки, спиной к двери, и говорил. О своем дне. О тупом начальнике, о коллегах, которые уже сторонились его, как прокаженного, о том, что нашел в супе на обед кость. Намджун отзывался из темноты колкостями, иногда, очень редко, даже давал советы.       — Твой босс — идиот, но ты — больший, раз терпишь это, — доносился изнутри голос, сопровождаемый клубами дыма.       — Это легко говорить тому, у кого нет арендной платы, — парирует Чимин.       — У меня есть кое-что похуже — вечность в этом дырявом сарае. Поверь, я бы с радостью поменялся.       Но с каждым днем колкости Намджуна теряли свою ядовитость. Они становились тихими. Ожидаемыми. Иногда, в редкие моменты, когда Чимин рассказывал что-то, по-настоящему вгоняло его в обиду или нелепое положение, из храма доносился негромкий, хриплый смешок. И для Чимина это звучало ценнее, чем любая поддержка. Кто-то его слушал и принимал.       Болтал о всякой ерунде. О том, что около метро сегодня играл скрипач, и это было красиво. О том, что он впервые за долгое время купил себе не самые дешевые такояки, и они показались ему невероятно вкусными. Он рассказывал о своих несбыточных планах и глупых мечтах, и Намджун молча слушал, лишь изредка бросая:       — Мечтать о рамене на завтрак — это, конечно, масштабно. Прямо эпический размах.       Но как-то раз Чимин, уставший и подавленный, сказал, просто глядя в ночное небо:       — Знаешь, а ведь сегодня был почти хороший день. Никто не облил, не наорал, я проснулся раньше будильника и не опоздал на работу, а газировку сегодня купил по акции.       Из-за двери несколько минут царила тишина. А потом Намджун произнес совсем тихо, почти невнятно:       — Для нищеброда и это — достижение.       В этой фразе не было насмешки. Была какая-то странная, горькая констатация факта. И в ту ночь, как и обычно в двадцать три часа, Чимин ушел домой с ощущением, что между ними протянулась тонкая, невидимая нить. Они еще не были друзьями. Но перестали быть врагами. Стали двумя одинокими душами, которые нашли друг друга на обочине мира — бог неудачи и его единственный, упрямый прихожанин.

***

      Намджун с ужасом начинает замечать за собой, что каждый вечер его взгляд непроизвольно устремляется к двери, а слух ловит малейший шорох снаружи. Он прибирается в своем захламленном храме, закидывая излюбленные подушки на ступени, где сидит Чимин, будто готовясь к приему гостя. Одиночество, которое было его второй кожей, вдруг стало ощущаться как тишина, ожидающая, когда ее нарушат. И каждый раз, когда на пороге появляется знакомая худощавая фигура с газировкой из магазина у дома, что-то в его каменном сердце с облегчением замирает.       Чимин действительно приходит. Каждый вечер. Он садится на ступеньки, вручает Угольку, как он окрестил черного кота, порцию корма и начинает свой бесконечный монолог. Он рассказывает о старушке-соседке, о том, как здорово пахнет жареным каштанами на улице. И Намджун слушает. Иногда бросает замечания, иногда просто молча курит свою трубку, глядя в потолок, но слушает.       Сегодня Чимин говорит тише обычного. Он сидит, обхватив колени, и смотрит на тусклый свет в окнах города вдалеке.       — Знаешь, я сегодня понял, что устал, — произносит он вдруг, и в его голосе нет привычного надрыва, лишь утомление. — Устал болтаться, как лягушка в колодце. Видеть только этот маленький клочок неба над головой и знать, что никогда из него не выберешься. — Он поворачивается к двери, за которой угадывается близкое присутствие Намджуна. — И я понимаю. Для тебя я всего лишь пылинка. Та, что залетела в твое окно по глупой случайности. Ее не стоит замечать. Ее можно просто смахнуть, и она исчезнет, не оставив и следа. Ты даже глазом не моргнешь.       Намджун замирает, забыв сделать затяжку. Сердце, которое, как он думал, давно окаменело, предательски сжимается. Губы сами собой приоткрываются, чтобы произнести привычное «Да, именно так». Отмахнуться. Спрятаться за стену цинизма. Это было бы легко.       Но он не может.       Вместо этого он молчит. А в его голове звучат слова, которые он ни за что не произнес бы вслух, слова, от которых стало одновременно горько и странно тепло: «Ты не просто пылинка. Ты — пылинка в глазу. Та самая, что не дает сомкнуть веки. Которая колется, мешает, которую невозможно проигнорировать. Которая заставляет плакать, даже если плакать не от чего. Ты — та самая соринка, которую я чувствую каждую секунду. И я не знаю, как от тебя избавиться. И все меньше хочу этого».       Вместо этого он говорит вслух, стараясь, чтобы голос звучал ровно и отстраненно:       — У лягушек в колодцах короткая память. Они быстро забывают, что существует что-то за пределами их стены. Может, это и к лучшему.       Чимин ничего не отвечает. Он просто сидит. А Намджун смотрит на его силуэт на фоне наступающей ночи и понимает, что эта «пылинка» уже успела проникнуть глубоко внутрь, заставив его, бога неудачи, впервые за долгие столетия почувствовать что-то, отдаленно напоминающее надежду. И это пугает его куда больше, чем любое проклятие.       Тишина затягивается, став тяжелой и звенящей. Даже Уголек, обычно неугомонный, замирает у ног Чимина, насторожив уши. Кажется, сам лес затаил дыхание.       — Я… так и не нашел себе жилье, — тихо начинает Чимин, его голос без единой эмоции, словно он читает чужой некролог. — Сегодня последний день моей аренды. Вещи я сдал в камеру хранения на вокзале. Получилось две сумки. Вот и все мое богатство.       Он делает паузу, глотая ком в горле.       — Я думал об… О том, чтобы просто закончить все это, спрыгнув с крыши. Но я трус. — Он горько усмехается. — Даже на это меня не хватает. Просто исчезнуть где-нибудь, чтобы никто не нашел.       Чимин поднимает голову и смотрит на темный прямоугольник двери, за которым знает, стоит Намджун.       — Я пришел попрощаться. Потому что, как это ни смешно, ты за это время стал единственным… Существом… Которое меня выслушивало. Единственным, кому я вообще был хоть как-то интересен. Моим единственным другом.       Он произносит это слово — «друг» — с такой горькой иронией, что сердце Намджуна сжимается в комок. Это не манипуляция. Чистая, обнаженная правда, и от нее не спасения.       — Так что спасибо. За то, что терпел меня. И извини, если надоел.       Чимин медленно поднимается. Ноги ватные. Он смотрит на Уголька, тянется, чтобы погладить его в последний раз, но замирает и опускает руку. Лучше не привязываться. Ни к кому.       — Прощай, Намджун.       Он разворачивается, чтобы уйти. В этот раз навсегда. Его шаги по хрустящей листве тихие и безжизненными.       Из двери храма не следует ни звука. Но внутри у Намджуна все кричит. Циничные монологи, вековые обиды, страх — все это рушится под тяжестью одного единственного признания. Для него, изгоя среди богов, существа, приносящего лишь боль.       И в этот миг он понимает, что не может допустить этой страшной ошибки. Не может просто позволить этой хрупкой, глупой, отчаявшейся «пылинке» исчезнуть во тьме. Потому что если она исчезнет, его вечность снова поглотит ледяное одиночество, и на этот раз оно будет в миллион раз горше.       — Стой.       Его тон резкий, сдавленный, сорвавшись с губ против его воли.       Чимин замирает, не оборачиваясь.       Намджун делает шаг вперед, на порог. Его руки сжимаются в кулаки.       — Ты… — он искал слова, любое слово, кроме того, что рвалось наружу: «Останься». — Ты назвал меня трусом? — это вышло грубо и не так, как он хотел.       Чимин медленно оборачивается. В сумерках его лицо кажется удивленным, бледным и потерянным.       — Н-нет же. Я сказал, что это я — трус.       — Идиот, — выдыхает Намджун. Он чувствует, как рушится вся его защита, вся его многовековая броня. — Заходить в храм Бога Неудачи и жаловаться на неудачи… Это верх идиотизма.       Он замолкает, борясь с собой. А потом произносит, почти рыча, словно каждое слово причиняет ему физическую боль:       — Забирай свои вещи с вокзала. И… Заходи. Только чтобы не орал. У меня и так голова болит.       Чимин замирает на месте, не веря своим ушам. Слова Намджуна застывают в сыром воздухе, такие же нереальные, как и все, что происходило с ним последние недели.       — Заходи? — переспрашивает он глупо. — Но… проклятие? Ты же сказал, если переночую…       — Я сказал: «провести ночь», — поправляет его Намджун, и в его голосе снова появляются знакомые нотки раздражения, будто он уже жалеет о своей вспышке слабости. — Теоретически это значит — провести время с одиннадцати ночи до пяти утра за пределами храма. — Он молчит, глядя куда-то поверх головы Чимина.       В его тоне читается неуверенность, словно он сам не до конца верит в эту лазейку. Чимин чувствует подвох.       — Теоретически? А практически?       Намджун отворачивается, его силуэт кажется особенно напряженным в проеме двери.       — Практически… есть только один способ полностью избежать проклятия этого места. — Он бросает взгляд на Чимина, быстрый и тяжелый. — Но он тебе не понравится. Он будет стоить тебе жизни. Твоей свободной, человеческой жизни.       Он не объясняет дальше, оставив эти слова висеть в воздухе зловещей загадкой. Но для Чимина, у которого за спиной камера хранения на вокзале, а впереди — холодная осенняя ночь под мостом, выбор невелик. Цена уже не имеет значения.       — Я согласен, — быстро выдыхает он, боясь, что Намджун передумает. — На все условия. Просто… Пусть это будет крыша над головой. Хотя бы на неполные сутки.       Намджун что-то бормочет себе под нос, что звучит как «сам напросился», и отступает вглубь храма, жестом приглашая войти.       Чимин переступает порог, чувствуя, как что-то сжимается у него внутри. Воздух внутри густой от пыли и грязи, но также в нем пахнет старым деревом, вечностью и тоской. Он оглядывает груды подушек, тусклый свет масляной лампы и одинокую фигуру бога, который стоит к нему спиной, будто снова пытаясь отгородиться.       У него нет будущего. Его ждет какое-то страшное «но» и цена, которую он, возможно, будет не в силах заплатить. Но прямо сейчас, впервые за долгие недели, он не один. И это стоит риска.       Дверь закрывается с тихим щелчком, оставив снаружи холод ночи и вой ветра. Чимин неуверенно стоит посреди главного зала, ощущая под ногами шершавые татами и пытаясь не смотреть на темные углы, где гнездятся тени. Воздух насыщен знакомой смесью табачного дыма и чего-то неуловимого, что было уникальным ароматом этого места — Намджуном.       Сам бог стоит лицом к мутному окну, скрестив руки на груди. Он смотрит на черные стекла, в которых отражаются лишь смутные очертания комнаты и его собственное напряженное лицо. Внутри него разгоняется буря.       «Что ты наделал?» — стучит в висках. — «Ты, бог неудачи, приносящий разорение, впустил под свою кровлю того, кого якобы хочешь оградить от страданий? Это верх лицемерия. Или безумия».       Разум твердит о правилах, о проклятиях, о незыблемом порядке вещей, который он сам и олицетворяет. Но под этой накипью цинизма и самоедства пробивается другой, тихий и упрямый ручеек. И он несет с собой странное тепло, разливающееся по груди.       «Теперь он не замерзнет», — проносится простая, глупая мысль. — «Он будет под крышей. На подушках. Рядом с… Со мной».       Намджун украдкой поглядывает на отражение Чимина в стекле. Тот все так же стоит, словно боясь пошевелиться, но на его лице уже нет следов того отчаянного ужаса, что был там час назад. Есть лишь усталая покорность и облегчение.       И это зрелище того, как с чьих-то плеч сваливается хотя бы крошечная часть груза, вызывает в Намджуне чувство, настолько забытое, что он с трудом узнает его. Радость. Тихая, горькая, но радость.       Он не может дать ему удачу. Не может подарить богатство или везение. Но он может поделиться этим — своим заброшенным храмом, своим одиночеством, своим кровом. И сейчас, глядя, как Чимин осторожно прикасается к краю красной подушки, словно проверяя, реальна ли она, Намджун понимает, что это, возможно, важнее.       Он отворачивается, стараясь, чтобы его лицо оставалось в тени       — Не стой столбом. Садись. — Он машет рукой в сторону самой большой груды подушек. — Там… менее продувает.       Чимин встречает его взгляд, и в уголках его глаз появляются крошечные морщинки — намек на улыбку. Он осторожно подходит и опускается на край татами, словно боясь потревожить хрупкое равновесие этого места.       — Спасибо, — тихо говорит он.       Намджун фыркает, отводя взгляд.       — Не благодари. Просто помни правило: с одиннадцати ночи до пяти утра тебя не должно быть в храме. Если нарушишь — никакие мои теории тебя не спасут. Понял?       Чимин кивает, его лицо становится серьезным.       — Понял. Я… я просто посижу.       — И не шуми, — добавляет Намджун уже по привычке, скорее для того, чтобы заполнить тишину. — Даже если просто сидишь. Ненавижу посторонние звуки.       — Постараюсь, — снова улыбается Чимин, и на этот раз улыбка чуть шире.       Намджун осознает всю глубину своей слабости. Он готов на все, лишь бы хрупкое подобие улыбки появлялось на этом лице чаще. Даже если ценой будет его собственный покой. Даже если ценой будет нарушение всех правил.       Он снова отворачивается к окну, чтобы скрыть дрожь в руках. На душе тепло. И это тепло страшнее любого призрения.