Всем плевать на нищебога

      Проходит несколько недель. И что самое удивительное — этот опрометчивый план работает.       Жизнь под одной крышей, даже на таких странных условиях, оказывается несложной. Она оказывается неловкой. Невероятно, до смешного неловкой. Намджун, веками существовавший в полном одиночестве, заново учится простым вещам: делить пространство, слышать не свое собственное дыхание, видеть, как кто-то другой переодевает футболку посреди комнаты, обнажая на мгновение тонкую полоску кожи на талии.       Он притворяется, что не смотрит. Отворачивается к окну, делая вид, что поглощен видом на вечно унылый лес. Но краем глаза он ловит каждое движение. Как Чимин, придя с новой работы, с облегчением скидывает ботинки. Как он растягивается на подушках, издавая тихий, довольный вздох. И эти простые действия заставляют что-то теплое и щемящее сжаться в груди Намджуна.       Самым странным ритуалом становятся ужины. Вернее, их отсутствие. Намджун не нуждается в пище, а Чимин, видимо, стесняется есть при нем. Но иногда, за полчаса до одиннадцати, он вдруг судорожно достает из пакета купленный по дороге скромный ужин — треугольник риса, банановый хлеб, и быстро, почти стыдливо, съедает его, стараясь не проронить ни крошки. И Намджун, сидя в своем кресле с трубкой, делает вид, что не замечает этого стремительного пира. Но он видит. Видит, как двигается кадык на худой шее Чимина, как он облизывает губы, и думает, что это проявление простой человеческой нужды — кажется каким-то чудом.       Но самым большим чудом оказывается смех.       Он возникает неожиданно. Когда Чимин, разбирая нехитрые пожитки храма, находит какую-нибудь старую безделушку. Или когда Уголек делает что-то особенно глупое. Звук тихий, сдержанный, будто Чимин и сам забыл, как это — смеяться. Но каждый раз Намджун замирает, и по его телу разливается странное, трепетное тепло. Он — причина этого. Не прямо, конечно. Но его кров, его присутствие дают Чимину ту каплю безопасности, в которой может родиться этот смех.       И Намджун ловит себя на мысли, что живет от одного такого звука до другого. Что он ждет его, как ждал когда-то редких глотков чистой воды. Становиться причиной чьего-то страдания было его работой, его сутью. Но быть, даже случайно, причиной чьей-то радости. Это наркотик сильнее опиума.       Ровно в одиннадцать Чимин собирает свои вещи, кивает ему на прощание и исчезает за дверью, чтобы провести ночь в круглосуточном магазине за кассой. И храм снова поглощает тишина. Но теперь она иная. Наполненная эхом недавней жизни. И Намджун оставшись один со своим теплым, сбитым с толку сердцем, понимает, что эта «пылинка» уже не просто колется в глазу. Она прочно поселилась в самой глубине его души, и выковырять ее оттуда было бы равносильно смерти.       Не переставая всю неделю льют дожди. Они затягивают небо свинцовым одеялом и превращают тропинку к храму в размытое месиво. Намджун стоит у окна, наблюдая, как струи воды безостановочно стекают по стеклу, стирая границы между лесом и небом. В трубке давно потух табак, но он все еще сжимает ее в руке, как якорь.       Внутри храма непривычно тихо. Слишком тихо. Его слух, привыкший за последние недели улавливать малейшие звуки — скрип половицы, вздох, перелистывание страницы, — напряженно ищет привычный ритм. Но его нет.       Он бросает взгляд на настенные часы, висевшие в углу. Стрелки медленно делают обороты, Намджун мысленно отмечает время. Давно за десять вечера. Чимин обычно уже с неохотой должен собираться на работу.       Сегодня ничего такого не происходит.       Намджун оборачивается. В дальнем углу, в самой глубине груды красных подушек, под тяжелым одеялом, которое Намджун когда-то стащил с чердака заброшенной гостиницы, лежит Чимин завернутый в бесформенный комок. И он не двигается.       — Эй, — зовет Намджун, его голос звучит неестественно громко в тишине. — Пылинка. Проспал. Тебя сейчас босс с новой работы уволит.       Из-под одеяла не следует ни звука. Только едва уловимое движение.       Намджун хмурится и делает несколько шагов через комнату. Воздух в этой части храма оказывается другим — спертым, горячим.       — Чимин, — зовет он снова, уже без насмешки, а с легкой, зарождающейся тревогой. — Вставай. Уже поздно.       В ответ доносится тихий, болезненный стон. Одеяло шевелится, и на мгновение показывается лицо. Щеки пылают неестественным румянцем, глаза блестят от жара.       — Не… не могу, — хрипит Чимин, и его голос кажется чужим, слабым. — Голова… Все болит…       Он снова укрывается с головой, словно пытаясь спрятаться от всего мира.       Намджун замирает на месте, ощущая, как холодная волна страха смывает все остальные чувства. Это не просто недомогание. Это болезнь. Серьезная. И он, бог неудачи, прекрасно понимает, откуда дует ветер. Проклятие его храма не проявлялось в виде молний и грома. Оно работает тоньше, подрывая силы, притягивая хвори, делая организм уязвимым. Неделя сырости, стресс, недосып — и вот результат.       И самое ужасное в том, что Чимин не может просто так уйти. За дверью льет ледяной дождь. У него нет дома, нет денег на врача. Остаться здесь, под его кровом, означает рисковать жизнью. А уйти — значит умереть от пневмонии в какой-нибудь холодной подворотне.       Намджун сжимает кулаки, чувствуя, как привычная беспомощность сменяется новой, жгучей и всепоглощающей. Он стал причиной этого. И он единственный, кто может это исправить. Даже если для этого придется нарушить все мыслимые и немыслимые правила.       Намджун аккуратно подходит, опускается на колени рядом с футоном. Он чувствует исходящий от Чимина жар, даже не прикоснувшись к нему.       — Дурак, — шепчет он беззлобно, больше самому себе.       Осторожно, словно боясь разбить, он прикасается тыльной стороной ладони ко лбу Чимина. Кожа сухая и обжигающе горячая. Чимин бессознательно тянется к этому прикосновению, как цветок к солнцу, тихо застонав. Его движения резкие, и растянутый ворот его старой майки сползает, обнажив ключицы — хрупкие, как у птицы, и всю линию грудной клетки, проступающую под бледной кожей.       Намджун останавливается, его пальцы непроизвольно дрожат. Он видел тела людей — изможденные, больные, мертвые. За века он привык к виду человеческой хрупкости. Но эта конкретная хрупкость, эта обнаженная уязвимость живого, дышащего существа, которое инстинктивно ищет у него защиты, убивает его наповал. Кровь бьет в голову, по лицу разливается горячий румянец. Он отводит взгляд, смущенный до глубины души этим внезапным всплеском чего-то невероятно нежного и плотского одновременно.       — Холодно… — хрипит Чимин, пытаясь закутаться плотнее, но его движения слабые и беспомощные.       Преодолевая странную скованность, действуя на чистом инстинкте, которого не знал за собой, Намджун натягивает одеяло до самого подбородка Чимина, старательно укрыв его. Пальцы на мгновение задерживаются на одеяле рядом с его плечом.       — Ничего, — бормочет он, и это слово получается самым неумелым и искренним обещанием в его жизни. — Сейчас… что-нибудь придумаю.       Он не знает, что именно. Но знает, что не может позволить этой хрупкой жизни угаснуть у него на глазах.       Намджун собирается отойти, чтобы дать ему покой и самому собраться с мыслями, но едва он убирает руку, пальцы Чимина внезапно сжимают его запястье. Хватка слабая, лихорадочная, но невероятно цепкая.       — Не уходи… — выдыхает Чимин, не открывая глаз. Его голос — беззвучный шепот, полный детской мольбы. — Пожалуйста… Останься.       Протест, готовый сорваться с губ Намджуна, замирает. Он смотрит на бледные пальцы, впившиеся в его кожу, на искаженное страданием лицо, и что-то в нем сдается. Сдается без боя. Он тяжело вздыхает и, поддавшись этому слабому усилию, опускается рядом на подушки, облокотившись спиной о прохладную стену. Его рука так и остается в плену у Чимина.       Тишину нарушает лишь тяжелое, прерывистое дыхание омеги. Намджун смотрит в потолок, мысленно перебирая возможные варианты, каждый хуже предыдущего. Разрушить проклятие? Он не знает, как. Обратиться к другим богам? Они лишь посмеются. Остается только надеяться, что болезнь отступит сама. Эти мысли хуже любой определенности.       Вдруг Чимин шевелится и снова говорит, его слова обрывистые, на грани бреда:       — Вот и все. Теперь точно из-за этой дурацкой простуды весь следующий год… — он сглатывает, пытаясь подавить приступ слабости. — Меня задавит машина. Или кирпич на голову упадет. Или… Или я просто не проснусь…       Он замолкает, а потом тихо, с горькой истерикой в голосе, добавляет:       — Глупо, да? Умереть от того, что заснул не в том месте…       — Не умрешь, — отрезает Намджун, и его собственный голос звучит резко, почти зло. Но это злость от собственного бессилия. — Хватит нести чушь. Ты просто заболел. Все болеют.       — Но не все живут в храме бога неудачи, — шепчет Чимин, и его пальцы снова сжимают запястье Намджуна, словно ища последнюю точку опоры в рушащемся мире.       Намджун понимает, что неважно, что он придумает. Неважно, какие правила нарушит. Он не позволит ни одной дурацкой неудаче, ни одному кирпичу коснуться этого человека. Потому что если это случится, это будет уже не просто статистика. Это будет его личная, непростительная неудача.       Намджун молчит, глядя, как грудная клетка Чимина тяжело поднимается и опускается. Слова рождаются где-то глубоко внутри, вырываясь против его воли, тихо и без всякой надежды.       — Проклятие… — начинает он, и голос его звучит чужим баритоном. — Оно не действует на тех, кто связан. Кровью. Или супружескими узами.       Он выдыхает информацию, словно яд. Это древнее, почти забытое правило, глупая лазейка в законах небес, о которой все давно позабыли. Намджун произносит это без уверенности, скорее как отчаянную гипотезу, мысль вслух. Не ожидая ответа.       Чимин лишь глубже утыкается в подушку, его дыхание остается ровным и тяжелым. Намджуну кажется, что омега не расслышал, или же бред заглушает слова. И в каком-то смысле это было облегчением.       Но вдруг пальцы Чимина, все еще сжимающие его запястье, дрогнули. Омега медленно, с трудом приоткрывает мутные от жара глаза. Взгляд был неосознанным, но упорным.       — Что?.. — шепчет он.       Намджун сглатывает. Повторять это еще мучительнее.       — Ничего. Засыпай.       Но Чимин не отводит взгляда. Какая-то тень понимания мелькает в его лихорадочном сознании. Он не произносит ни слова, но его хватка внезапно крепчает. С неожиданной силой, рожденной не то болезнью, не то отчаянием, он тянет руку Намджуна на себя.       Намджун, застигнутый врасплох, не удерживает равновесия и грузно опускается на колени рядом с футоном. В следующее мгновение Чимин, собрав последние силы, приподнимается и садится на бедра, обнимая за шею и уронив горячую голову ему на плечо.       — Ладно, — вздыхает он, и это слово звучит как клятва, как обет, как окончательное решение. — Значит… так.       Намджун застывает, парализованный. Вес Чимина на его бедрах, жар, исходящий от его тела, ощущаются одновременно невыносимыми и единственным, что удерживает его в реальности. Его руки, повинуясь какому-то древнему инстинкту, которого он в себе не подозревал, неуверенно обнимают горячий торс омеги. Ладони скользят по его спине, чувствуя под тонкой тканью майки выступающие позвонки. И сквозь жар болезни Намджун с ужасом и восторгом чувствует, как по его собственному телу разливается волна другого жара — низкого, животного, пульсирующего возбуждения. Он забыл, что может так чувствовать.       Чимин безвольно лежит на его плече, дыхание обжигает шею. И этого недостаточно. Намджуну нужно видеть его глаза. Нужно убедиться, что это не бред, не случайность.       Дрожащей рукой он подносит пальцы к лицу Чимина, поддевает его за подбородок и заставляет запрокинуть голову. Лицо омеги разгоряченное, веки тяжелые, но взгляд, мутный от температуры, все же пытается сфокусироваться на нем.       — Ты понял, что только что сказал? — голос Намджуна хриплый, почти как скрежет. Он чувствует, как бешено стучит его сердце, прижимаясь к груди Чимина. — Единственный способ избежать проклятия — это стать супругом. Супругом бога неудачи. Навсегда. Понимаешь? Это не шутка.       Он впивается взглядом в Чимина, пытаясь прочитать в его глазах хоть что-то — ужас, отторжение, раскаяние. Но видит лишь усталую покорность и доверие. Страшное, безрассудное доверие.       — Ты будешь связан со мной. Тебя больше не коснутся неудачи, точно так же, как и удача. Твоя жизнь… — он сглатывает. — Твоя жизнь будет принадлежать этому месту. Мне.       Чимин медленно моргает. Ему требуется приложить невероятные усилия, чтобы осмыслить слова. Его губы содрогаются в слабой, почти невидимой улыбке.       — Уже… принадлежит, — шепчет Чимин. — С того дня, как ты назвал меня неудачником.       Намджун хочет что-то сказать. Какое-то предупреждение, еще один шанс одуматься, вырваться. Но слова застревают у него в горле, сметенные внезапным движением Чимина.       Тот, собрав последние крохи сил, поднимает голову и прижимается губами к его рту.       Не нежный поцелуй. Это было столкновение — горячее, влажное, отчаянное. Губы Чимина обжигают лихорадкой, его дыхание перехватывает. В этом прикосновении сосредоточена вся его боль, все одиночество, вся ярость и та безрассудная надежда, которую он возложил на этого мрачного бога.       И Намджун отвечает.       Его сдержанность, вековая броня рассыпается в прах. Он отвечает с той же яростью, с какой когда-то проклинал весь мир. Руки впиваются в бока Чимина, прижимая его еще ближе, стирая последние остатки дистанции. Отвечает горячо, остервенело, с голодом, которого не знал никогда. Его язык сплетается с языком Чимина в жарком, безжалостном танце, который больше похож на битву. Намджун кусает его губы, чувствуя вкус соли, болезни и невероятно желанного человека.       Он — бог, но в этот момент в нем нет ничего божественного. Только плоть, кровь и всепоглощающая потребность чувствовать, что это реально. Что этот хрупкий, упрямый человек, отдающийся ему в бреду, и правда согласился стать его супругом.       Намджун привстает, и они падают на груду подушек, сцепившись в объятиях, которые не могут разорвать. Одежда мешает, путается, но им не до нее. Дыхание спирает, в ушах стоит звон. Намджун покрывает его шею, ключицы жгучими поцелуями, оставляя на бледной коже метки своей одержимости, а Чимин стонет, хрипит, зарывшись пальцами в его волосы, в плечи, в спину.       Это падение. И спасение. Начало чего-то нового, страшного и прекрасного, чего ни один из них не может избежать.       Импульс, прорвавший плотину, неудержим. Боль, страх, одиночество — все это сгорает в едином порыве. Руки Намджуна, дрожащие и умелые, рвут ткань мокрой майки Чимина. Тот отвечает ему, подчиняется, с уверенной спешкой стаскивая с Намджуна хаори.       Кожа прилипает к коже, горячая и влажная. Их тела сплетаются, больше нет места нежности, лишь жажда подтвердить реальность происходящего. Намджун чувствует, как твердый член Чимина давит ему в бедро, и его собственное тело отвечает тем же, пульсируя животной потребностью.       Он покрывает грудь Чимина жгучими поцелуями, впиваясь губами в его сосок, заставляя того выгибаться и стонать. Чимин, в свою очередь, впивается пальцами в мускулы спины Намджуна, срывая с его губ хриплые, нечленораздельные звуки, которых тот не издавал веками.       Желание становится густым и тягучим, как смола. Намджуну мало просто тела, просто трения. Ему нужно больше. Глубже. Он отрывается от груди Чимина. Его взгляд темный, почти дикий. Одной рукой он прижимает бедра омеги к подушкам, а другой проводит вниз, по животу, к тому месту, где его собственное желание встречалось с ответным.       Его пальцы скользят между ягодиц Чимина, нащупывая, горячую смазку. Чимин вздрагивает всем телом, его стон обрывается, но протеста не следует — лишь тихий, сдавленный выдох и еще более жаркое прижатие к его руке.       — Намджун… — хрипит он, и в его голосе не страдание, а мольба.       Этого достаточно. Медленно, чувствуя каждую дрожь тела под собой, он вводит один палец внутрь. Мокро, жарко, невероятно тесно. Чимин стонет выгнув шею, его пальцы цепляются за подушки.       — Больно? — хрипло выдыхает Намджун, останавливаясь.       — Нет… — Чимин закусывает губу. — Продолжай.       Намджун вводит второй палец, растягивая, готовя. Его собственный член напрягается до боли, пульсируя в нетерпении. Он видит, как лицо Чимина искажается от смеси мимолетной боли и наслаждения, и это зрелище сводит его с ума. Наклонившись, он снова ловит его губы в поцелуй, влажный, заглушающий стоны.       Мышцы Чимина расслабляются. Намджун вытаскивает пальцы и подкладывает подушку омеге под бедра. Он смотрит в глаза Чимину — мутные, полные слез, но не от страха, а от переполняющих чувств.       — Ты согласен стать моим супругом? — Переспрашивает он, и это звучит как мольба.       — Согласен.       Намджун входит медленно, пробиваясь сквозь сопротивление плоти, заполняя его собой. Чимин вскрикивает, коротко и резко, ноги обвиваются вокруг поясницы Намджуна, притягивая его глубже. Боль смешивается с непривычным, нарастающим удовольствием.       Намджун останавливается, давая ему привыкнуть, чувствуя, как каждое мышечное волокно внутри Чимина сжимается вокруг него. А потом начинает двигаться. Сначала осторожно, потом все быстрее, находя ритм. Его толчки резкие, глубокие, диктуемые голодом, который копился веками.       Звуки их тел, хриплое дыхание, глухие стоны — все смешивается в оглушительную симфонию. Чимин бредит, повторяя его имя, цепляясь за него, как за спасительную скалу в бушующем море. Для Намджуна же мир сужается до этого тела, до этого человека, который принимает его всего — его сущность, его проклятие, его ярость.       Ему мало просто лежать. Ему нужно больше. Ближе. Глубже. Он с тихим стоном отстраняется от его губ и медленно, не выходя из него, приподнимается на колени.       Чимин слабо протестующе стонет от потери контакта, тело тянется за ним.       — Обними меня, — хрипло приказывает Намджун, его голос низкий и густой от желания. Он берет Чимина за бедра, властно сжимая их. — Обними меня. Крепко. Чтобы не упасть.       Чимин, повинуясь, с трудом поднимает ослабевшие руки и обвивает ими шею Намджуна. Его взгляд полон доверия и предвкушения, он повисает на альфе. Намджун, крепко держа его за талию, медленно, сажает на себя. Чимин вскрикивает от нового, пронзительного ощущения глубины, его ногти впиваются в кожу на спине. Они замирают на мгновение, сливаясь в плотном, жгучем объятии.       — Сейчас… будет больно, — предупреждает Намджун, его дыхание сбивчивое и рваное. Прижимает Чимина к груди, руками поддерживая спину. Ладони гладят его оголенную кожу между лопатками. — Но это должно быть сделано.       Он закрывает глаза, концентрируясь. Не магия удачи или процветания, а сама суть его существа — тлена, упадка, цикличности потерь и обретений течет из его пальцев. Под его прикосновением кожа Чимина алеет, как от ожога, и на ней проступает сложный, изящный узор. Темные, как ночное небо, линии сплетаются вдоль позвоночника, образуя фазы луны — от тонкого серпа убывающей до полной и снова до растущей. Символ бесконечного цикла, его личная печать. Его вечное клеймо.       Чимин вскрикивает, впиваясь зубами в шею Намджуна. Боль острая, обжигающая, но он не пытается вырваться. Он лишь сильнее сжимает объятия, принимая и эту часть, как принял его тело и доброту.       Волна боли смешивается с нарастающей волной удовольствия, создавая невыносимый дуэт. Каждое пульсирующее движение татуировки отзывается глубоко внутри, где тело Намджуна все еще в нем. Стиснутые зубы разжимаются, и его крик превращается в длинный, сдавленный стон наслаждения. Тело напрягается, выгибается в дуге, и он кончает. Горячая жидкость растирается между прижатых животов.       Это становится последним толчком для Намджуна. Вид своего клейма на трепещущей коже, ощущение кульминации Чимина из-за него — все это рушит последние преграды. С низким, гортанным рыком он входит в него и так же резко выходит, кончая на пол.       Чимин падает на подушки, все еще не решаясь разжать руки на шее Намджуна, тяжело дыша. Воздух густой от запаха секса, пота и запаха их соединенных судеб. Намджун не отпускает его, чувствуя, как бешеный ритм сердца Чимина постепенно замедляется, сливаясь с биением его собственного.       Омега не говорит ни слова. Просто лежит, безвольно раскинувшись, его дыхание становится все глубже и ровнее. Слезы высыхают на его щеках, оставляя соленые дорожки. Веки закрыты, и, кажется, еще до того, как Намджун осмеливается пошевелиться, он погружается в глубокий, исцеляющий сон — первый по-настоящему безопасный сон за долгое время.       Намджун лежит неподвижно, боясь нарушить хрупкий момент. Рука лежит на спине Чимина, и его пальцы бессознательно гладят выпуклые линии татуировки — его метку, его обещание. Он смотрит, как спит человек, который из ничего стал всем. И впервые за всю свою бесконечную жизнь бог неудачи чувствует нечто, не имеющее ничего общего с неудачей.