Солнечный ожог третьей степени

«Набранный вами номер не существует», — отзывается второй, рабочий, номер Фаенона. Мидей с пустой головой пялится в телефон, словно тот сейчас исправится, скажет механическим женским голосом, что всё — нелепая шутка, и соединит с абонентом. Ничего из этого не происходит. Вызов автоматически сбрасывается, иконка с улыбающимся профессиональной, модельной улыбкой Фаеноном сворачивается и телефон уходит в блок. Мидей остаётся в звенящей тишине собственной спальни без малейшего осознания происходящего. Он смотрит на потемневший экран, на отражение своего едва знакомого лица и не понимает, как так вышло, что вместо родного голоса его встречает оборванная линия связи. Фаенон не заблокировал Мидея, при блокировке ты вечно попадаешь на короткие гудки. Вместо этого он разорвал контракт с оператором связи. По обоим номера, даже рабочему, по которому вёл созвоны с агентами и Аглаей. Мидей не понимает, как должен реагировать на подобное. Он надеялся обсудить произошедшее между ними, придумать какой-то выход вместе или хотя бы просто поорать в трубку и высказать претензии. Его лишили этого права, оставили вариться в собственных мыслях, и на этот раз Мидей даже не злится, только на душе становится тошно. Так тошно, что желудок сворачивается в новом спазме, заставляя перегнуться через край кровати. Впрочем, еды в нём не было уже несколько дней, так что пол остаётся чист, не считая скопившейся за неделю пыли. Все соцсети Фаенона также оказываются удалены. Мидей проверяет каждую, но везде пусто. Ни аккаунта с короткими видео, ни платформы с длинными текстовыми постами, ни влогов о бытовухе, даже комментарии под мидеевскими публикациями рецептов исчезли. Можно подумать, что такого человека не существует вовсе, если бы не тонна фейковых страниц, и чёткое осознание Мидея, что он ещё не сошёл с ума, чтобы придумывать себе воображаемых друзей и делить с ними жизнь. Густой омут тишины полнится тёмной водой, омывает плечи, затягивает, как зыбучие пески, из которых не выбраться, что с усилиями, что без. Мидей думал, что привычен к тишине, к одиночеству. Он провёл несколько одиноких лет в застенках этой квартиры, пока у него не появились друзья и в жизнь не ворвался Фаенон, но... правда оказалась губительной. Мидей привык. Привык к постоянному шебуршению рядом, к громкому смеху, к возможности набрать номер и призвать тёплое тело под бок. Фаенон никогда не отказывал ему в своём присутствии, всегда материализовался рядом, стоило Мидею только подумать о нём. Прирос к мыслям, как дополнительная извилина к мозгу, и теперь своим отсутствием проворачивал не менее, чем операцию лоботомии. Ему оказалось мало переломить Мидею хребет. Фаенон всегда стремился к максимуму, и теперь вознамерился взять вершины, которые не покорялись никому — он решил стереть Мидея подчистую. Оставленная записка обретает смысл и больше не кажется набором пафосных фраз. Это Мидей должен был понять и принять? Внезапное исчезновение? Не слишком ли много Фаенон хочет после того, как раздвинул Мидею клетку из рёбер и забрался туда по самую макушку, переставив внутренности по собственному хотению? Такое невозможно принять, смириться и плыть по течению, ведь никакого течения больше нет. Есть только стоячие воды пустоты, холодные и мутные, и, если Мидей не хочет увязнуть, ему придётся разбить стекло аквариума и вернуться в русло реки, из которой его выдернули. И плевать, ждут его там или нет. Если надо, Мидей обыщет каждый уголок планеты, но ни за что не примет тишины. Фаенон недооценил его, когда решил, что сможет сокрыть следы и избежать ответственности. Можно ли поймать хищника, стоящего на вершине пищевой цепи? Мидей такими вопросами не задаётся: он знает, что эти клыки боятся его ранить, а значит, охота пройдёт успешно. Надо только прежде подлатать раны, и на этот случай у Мидея есть особенный контакт в телефонной книге. *** Шум больницы, тихие переговоры пациентов и шелест бумажек утихают, когда Мидей зависает перед кабинетной дверью. За ней — новый виток реальности и новая ложь, которую не хотелось множить, но Мидей возложил на себя обет молчания и несёт последствия. Ему бы только звучать убедительно, особенно перед человеком, который достаточно умён, чтобы разоблачить любую ложь. Приближающееся шуршание бахил явно даёт понять, что мяться у Мидея возможности нет. Он либо заходит, либо это сделает кто-то другой. В кабинете пахнет стерильностью и въедающимся в кожу запахом медикаментов, а всё пространство настолько белое, что начинает слепить. Больницам стоило бы сделать ребрендинг, чтобы пациенты не чувствовали себя препарированной на операционном столе лягушкой для опытов, находясь всего лишь в кабинете врача. Хотя возможно, что дело не в стерильности — взгляд алых глаз, направленных на Мидея поверх стёкол строгих квадратных очков, достаточно внимательный, чтобы вскрыть грудную клетку без скальпеля. — Мидей. Проходи, — Веритас откладывает в сторону бумаги, над которыми трудился до вторжения, и поднимается из-за стола. Выудить столь востребованного врача и выбить у него консультацию непросто: по большей части Рацио торчал в лабораториях или за кафедрой на кампусе в Роще Муз, где преподавал сразу пять предметов, а приёмы проводил раз в столетие, но у Мидея есть каналы связи с этим человеком. В конце концов, они одной крови. — Рад тебя видеть, — почти искренне отзывается Мидей, но лишь почти. Он бы предпочёл видеть Веритаса при других обстоятельствах, а не в больничном халате. Они одновременно хлопают друг друга по плечу — традиционное кремноское приветствие, выделяющее их из толпы Охемцев, в которой по воле судьбы им пришлось затеряться — и это пробуждает приступ ностальгии. Мидей задумывается, не слишком ли он молод, чтобы предаваться тоске по прошлому? — Я удивился, когда ты назначил встречу здесь, — начинает Веритас. Его вопросы вполне понятны, Мидей никогда не жаловался на плохое здоровье, а их редкие встречи обычно проходили в кругу семьи на праздники. Сегодня точно не праздничный день, а на столе не исторгающее пар любимое ими традиционное блюдо из дикого мяса. — Мне нужна твоя консультация, только всё конфиденциально, — без предисловий начинает Мидей. Не в их привычке тратить время на смол-токи и вежливые улыбки, тем более что они оба так и не смогли научиться этому в должной мере. — Твоё слово — закон, — Веритас слегка дёргает уголком губ в лёгкой усмешке, и Мидей отчётливо видит в ней ту, другую, что принадлежит не Рацио, а одному ехидному блондину, которого Мидей теперь тоже вынужден приглашать на семейные торжества. — Авантюрин безобразно на тебя влияет, — ворчит Мидей больше ради приличия, чем на самом деле так считает. В конце концов, им позволена пара уколов в сторону друг друга. — У нас больше общего, чем ты думаешь, — только пожимает плечами Веритас, осматривая Мидея с головы до ног. — Ты выглядишь плохо. Что случилось? Мидей и так знает, что выглядит не лучшим образом. Он забросил утренние пробежки, ел через раз и то, если повезёт, а по ночам мучился кошмарами. В его мешках под глазами можно прятать золото. — У меня проблемы с сущностью, — выдыхает Мидей, позволяя себе опустить плечи. На поддержание ровной осанки уходит слишком много сил, чтобы Мидей тратил их при близких. В любой другой ситуации он бы не позволил себе подобной слабости, но Веритас вряд ли станет его осуждать. Он хороший врач. Лучший, если быть точным. — Что именно тебя беспокоит? — деловой, сухой тон помогает сосредоточиться на проблеме. Мидей старается подбирать слова, чтобы не сболтнуть лишнего. Его с Рацио связывают тёплые отношения и долг, так что весь разговор останется в стенах кабинета, но Мидей не хочет обрекать Веритаса на подобное знание. Ещё не до конца понятно, действительно ли существует охота на энигм правительством Охемы, но если остальные сказки оказались правдой, то почему бы этой тоже ею не быть? — Я её не чувствую. Совсем, — Мидей занимает кресло перед столом, Веритас опускается напротив, пренебрегая рабочим местом. — Не могу вызвать феромоны или хотя бы клыки. Веритас хмурится, его брови сходятся к переносице. Удивительно, какая у него живая мимика для кого-то выросшего за стенами Кремноса, где любая эмоция — слабость. Мидей всегда считал, что Рацио не место в застенках страны вечной войны. Только в Охеме, получив возможность поглощать знания и преумножать их, Веритас стал походить на человека. Они оба стали. Мидей хорошо помнит свои ранние годы, в которые не заботился ничем, кроме выживания себя и матери. — Что-то предшествовало этому событию? Стресс, выходящий за рамки обычного? — спрашивает Веритас, он подтягивает блокнот и делает короткую запись, не глядя на бумагу. Его взгляд всё так же сканирует фигуру пациента. — Стресс был, — кивает Мидей. Если взбучка от Фаенона подходит под это определение. Хотя «стресс» звучит слишком слабо, Мидей бы сказал точнее — разрушение. — Какого рода стресс? Мидей молчит. Он не собирается отвечать на вопросы, от которых у Веритаса могут быть проблемы. Со своей домашней энигмой он справится сам, а вот с телом... это лишь последствия, их решит хороший доктор. По крайней мере, Мидей надеется на это. — Ты не упрощаешь мне задачу, — Веритас выдыхает и снимает очки, что делает его лицо ещё более эмоциональным. — Тогда попробуй использовать феромоны на мне. Наверное, Веритасу не впервой сталкиваться с несговорчивыми пациентами, и Мидей чувствует, что это не смирение с отсутствием ответов — это их поиск. Охота на зверя обманным путём сбора анамнеза. Впрочем, даже зная, что идёт в ловушку, Мидей должен уступить, иначе они не сдвинутся с мёртвой точки. И он пытается. Правда пытается до того сильно, что в ушах начинает шуметь, а головная боль, только оставившая его, возвращается. Мидей не понимает, насколько всё плохо, пока ладонь Веритаса не останавливает его от падения лицом в пол. Рацио смотрит с такой серьёзностью, какой Мидей раньше у него не видел. С готовностью броситься на помощь и полным пониманием, что нет ни шанса. Грудь стягивает. Выражение лица Веритаса не вселяет уверенности, ленты паники липнут к горлу. Неужели, ничего не откатить назад? Он навсегда останется таким? Бесполым существом, хуже любого смертного. Мидей не хочет, не может чувствовать себя таким снова. Ему вполне хватило детства, когда от одного голоса отца он замирал и склонял голову. Сущность альфы дала ему опору, силу противостоять насилию, но сейчас он снова ощущал себя не более, чем маленьким мальчиком, неспособным пошевелиться, пока отец не позволит. — Дыши. Сосредоточься на моём голосе, я буду считать. Звук едва просачивается через набат сердца в ушах, но Мидей повинуется, хватается за ладонь, надавливающую на грудь под мерный счёт. Вдох. Выдох. Снова вдох. Сколько раз Мидей также считал себе за последние дни? Статистика, которую он точно не собирается вести хотя бы в память об увядшей гордости. Впрочем, сколько бы повторений Мидей ни проделал, метод всё ещё работает: лицо Веритаса постепенно начинает обретать чёткость, а красные мушки перед глазами рассеиваются, оставляя после себя лишь тяжесть век. — Это... обратимо? — первое, что спрашивает Мидей, когда снова научается говорить. Звук собственного голоса кажется чужим и надломленным, как после любимого концерта, где он часами орал в толпе песни и сорвал связки. — От панических атак помогает когнитивно-поведенческая терапия, а со всем остальным... — Веритас отнимает руку от его груди, когда понимает, что Мидей снова в состоянии дышать самостоятельно, и берёт паузу на обдумывание. Она не затягивается слишком долго, но каждая секунда неизбежно приближает Мидея к новому приступу. — Думаю, я знаю, что делать. Я видел такое однажды, когда был совсем ребёнком. Как давно... Когда Веритас был ребёнком, Мидея ещё и в планах не было, учитывая их разницу в десять лет. Остаётся надеяться, что Веритас хоть что-то помнит, а если не помнит, то его изобретательность найдёт выход. — Где ты это видел? — спрашивает Мидей, понимая, что очень вряд ли Рацио мог за одну жизнь встретить два последствия общения с энигмами. Скорее там было что-то более простое, вроде гормонального сбоя, для которого прописан алгоритм терапии. — Дома, — коротко отвечает Веритас и смотрит так, словно Мидей должен что-то понять. Выжидающе, как на глупого студента, от которого ждёт ответа по билету. Мидей бы и рад ему помочь, дать верный ответ, но в голове слышится разве что звон. Кажется, он не выучил свой билет, пропустил в надежде, что именно этот у него не спросят. — Что? — Мидей не переносит игры в угадайку. Если Веритас хочет что-то сказать, то ему стоит излагать свои мысли чётче, как настоящему профессору. — Ты ничем не хочешь со мной поделиться, Мидеймос? По пальцам можно пересчитать, когда Веритас использовал полное имя к Мидею, и это никогда не были простые разговоры. Кажется, это то самое время, когда нужно расчехлять новую ложь, но врать, как и прежде не хочется, поэтому Мидей выбирает самую верную и простую тактику — молчать. Рацио, очевидно, такой расклад претит. — Не будь глупцом. Если с тобой произошло что-то критическое, то ты не имеешь права молчать. От тебя зависят слишком многие. Веритас… Он голос разума в выжженной пустыне сознания, только вот Мидей не намерен к нему прислушиваться. — Не начинай снова разговор о долге, — устало просит Мидей, кабалу подобных диалогов он тянет на протяжении всей своей жизни. — Мне вполне хватает Кратера, плотнее, чем он, ты мне на уши не присядешь. — И всё же беженцы Кремноса ждут возвращения домой. Ждут тебя. Ты должен быть в норме, — упрямство Рацио могло бы составить конкуренцию его собственному, но есть правда, которая может потушить эту пламенную уверенность. — Все, но не ты, — Мидей не спрашивает, он знает, что Рацио не тот, кто ждёт набега на родную землю как чуда. — Не я, — Веритас выдыхает и поднимается с кресла. Его фигура замирает тёмным пятном напротив окна, загораживая солнечный свет. — Я уезжаю, Мидей. Авантюрин позвал меня с собой на Пир-Поинт, и я намерен согласиться, так что я не пойду с тобой в новое будущее. — Я думал, тебе нравится Охема и работа в университете, — Мидей правда удивлён. Не фактом, а скорее скоростью принятия подобного решения. — Нравится, но мои ресурсы здесь исчерпаны, а Авантюрин уже устал летать между континентами, джетлаги плохо сказываются на его здоровье. Мы едва ли видимся раз в несколько месяцев. Я закончу здесь все исследовательские проекты и приму его приглашение, тем более что Корпорация предлагает более широкие возможности инвестирования моих исследований. В Охеме же... В Сенате заседают слепцы, не видящие ничего дальше печати Кремноса в паспорте. Им неинтересна наука. Здесь у меня больше нет перспектив, и признаться, я просто хочу быть рядом с человеком, которого выбрал. Однажды это должно было случиться. Веритас совсем не создан для праздного, залитого солнцем города, хоть тот и подарил ему шанс. Ещё больше он не создан для пропитанных кровью стен Кремноса. Это был лишь вопрос времени, когда Авантюрин утащит Рацио за собой туда, где ему самое место, где можно не тратить время на бесконечные договоры с Сенатом, а просто творить. Так правда будет лучше. — Тогда уезжай, — просто отвечает Мидей. Ему жалко терять близких людей, и он искренне будет скучать по нудным лекциям, но он всегда был за свободу выбора. — У меня всё ещё есть обязательства перед теми, кто увязнет здесь. Мидей не понаслышке знает эту тяжесть, которая бременем следует за подобными решениями. Разрыв между обязанностями, которые они не выбирали, и личным счастьем для них слишком большой, но Мидей не хочет возврата долга. Он хочет лишь того, чтобы его люди нашли своё место в мире, и место Веритаса не здесь. Оно рядом с тем, кто заставляет его улыбаться, кто понимает его странности и устремления без всяких «но». — Это не твои обязательства, они принадлежат лишь мне, — как бы Мидею не хотелось этого говорить, но правду не скроешь под семью замками. — Можешь считать, это приказ. — У тебя нет такого права. Пока ты не примешь решение, точно нет, — отрицательно качает головой Веритас, и его голос звучит высокомерно-поучающе. Он всегда учил Мидея тому, что не было принято на их забытой богом родине, а может, это была просто его натура и величайшая идея — исправлять фактологические ошибки человеческой мысли. — Вы сами мне его выдали, жалоб я не принимаю, — Мидей впервые улыбается за эти дни, становясь рядом, плечом к плечу, как и всегда. И Веритас вторит. В ярком свете солнца метка пары на шее Рацио — изящная, напоминающая павлинье перо — смотрится как никогда красиво. Может, Авантюрин не самая лучшая омега, а скорее катастрофа вселенского масштаба, но никто не умеет смотреть на Рацио таким же восхищённым взглядом. И это сильнее всякого долга. Мидей впервые пробует на вкус зависть. Взгляд Фаенона был не менее преданным, но сейчас его не было рядом, чтобы развеять тоску в мыслях. *** Рацио таскает их по больничной лаборатории добрую половину дня, и это утомляет так, что Мидей едва не заплетается в ногах и почти засыпает в кресле, как только ему дают возможность присесть. Веритас берёт анализы, проводит какие-то опыты с его кровью и, в конце концов, отпускает с рецептом на сильнейшие гормональные уколы, утверждая, что это должно стабилизировать его упавшую систему. Что именно Веритас понял из проведённых исследований, Мидею так и не удаётся узнать. Рацио на прямые вопросы лишь сыпет терминами, но явно что-то подозревает. Это всё может выйти боком, но Мидею ничего не остаётся, кроме как надеяться, что правда слишком неочевидна, чтобы всплыть на поверхность так просто. В ближайшей аптеке на Мидея смотрят не иначе как на поднявшегося из могилы мертвеца, когда он протягивает рецепт. Что там такого ему выписал Веритас, что фармацевт несколько раз перечитывает написанное и выдаёт ему пачку запечатанных ампул с видом глубокого сочувствия? Это, честное слово, приводит в бешенство. Как бы паршиво Мидей себя ни чувствовал, он здесь, стоит перед прилавком и совсем не планирует упасть и биться в предсмертных конвульсиях. Финальное «спасибо» выходит слишком агрессивным даже на вкус Мидея, но ему ничего на это не говорят, только понимающе смотрят вслед. Дёсна чешутся от желания выпустить клыки и доказать, что недостоин жалости, но Мидей не может, и это убивает. Уже дома он разворачивает предписания к препарату, и то расстилается по столу размером с карту их континента в масштабе один к десяти. Мидей предпочитает не читать всё, что связано с побочными эффектами и показаниями к применению, только изучает правильное употребление, чтобы не загубить на корню старания Веритаса по восстановлению его здоровья. Вроде ничего сложного: простые внутримышечные уколы строго по часам, с которыми Мидей сможет справиться сам без специализированной помощи. Он отмеряет время, ставит несколько будильников, чтобы не пропускать, и распаковывает первый шприц из длинной ленты таких же. Как скоро это поможет? Веритас уверяет, что изменения покажут себя достаточно быстро — через две недели. Мидей не находит подобное быстрым. Ему надо твёрдо стоять на ногах, когда он выловит Фаенона. Нельзя давать ему аргументов снова сбежать, а хреновое состояние Мидея станет первой причиной, за которую схватится этот щенок. Нет, Мидей не даст Фаенону такой форы, даже если станет хуже, это не должно отразиться ни на лице, ни на поведении. Может позже, Мидей чуть приоткроет правду. В охоте главное — не спугнуть жертву. Так Мидей размышляет, пока ставит себе первый укол в бедро. Кто из них на самом деле жертва, он старается не задумываться. *** Состояние тела действительно улучшается. Мидей по-прежнему не может вызвать феромоны, но прогресс есть и постепенно нарастает. Появляются силы на простые действия: теперь он может простоять у плиты дольше пяти минут без тяжести в ногах и приготовить себе хоть какую-то еду, а после душа его не так сильно клонит в сон и не тянет к земле от усталости. Это всё ещё не тот результат, которого хочет достичь Мидей, но уже хоть что-то, с чем можно продолжать жить и перейти к реализации цели, которую он себе поставил. Первым делом Мидей решает навестить дом Фаенона. Он не думает, что застанет там хозяина после финта, который тот выкинул с номером и соцсетями — это было бы слишком просто и даже скучно — но какие-то зацепки найти можно. Никто не исчезает без следа. Садиться за руль байка в своём состоянии Мидей не решается, мир всё ещё продолжает с периодичностью плыть перед глазами, поэтому он заказывает такси на окраину города, в частный сектор. Мидей почему-то всегда думал, что в доме с небольшим участком Фаенону просто привычнее, чем в квартире, ведь большую часть жизни тот провёл в деревне и шум большого города мог ему мешать, но сейчас Мидей понимает больше. Фаенону не нужны свидетели. Имея столь сильный запах феромонов, он бы просто не смог принимать истинный облик в квартире. Однажды кто-то бы заметил удушающую тяжесть, и неизвестно, чем это могло обернуться. Интересно, как Фаенон выкручивался раньше, когда ещё не был востребованной моделью с капиталом на собственное имущество? На первых курсах университета тот жил в общаге, как и все студенты без приличных нулей на карте. Да, на активный период цикла обычно предоставляют отдельную комнату, но вряд ли Фаенон мог проводить там время, как обычно рассказывал Мидею. Его запах не скроешь общажной дверью. Может, у него просто не было чего-то вроде гона в привычном его понимании? В легендах много всего о физиологии энигм и ничего конкретного, но вероятность того, что у них совсем не было цикла крайне мала. Даже у бет он есть, иначе они банально не могли бы размножаться, просто он не сопровождается столь сильными гормональными скачками. Сколько же было лжи в их отношениях? Как часто в рассказах о прошедшем дне упускались детали? В каких маленьких привычках затаились скрытые смыслы? Мидей смотрит в окно машины: высотки постепенно сменяются милыми домиками и густой зеленью частного сектора. Он помнит, как Фаенон выбирал свой скромный угол, как таскал друга на все осмотры и жаловался на бесконечный поток бумажек, которые приходилось заполнять. Тогда Мидей чувствовал себя причастным к чужой жизни: они вместе перевозили вещи Фаенона из общаги и расставляли их по полкам, вместе опробовали каждый матрас в магазине, со стороны больше напоминая молодую семейную пару, потому что «Мидей, не стой в стороне, ты же собираешься оставаться у меня, а я не хочу слышать жалобы на больную поясницу, по крайней мере, не из-за качества кровати». Мидей даже притащил целый набор посуды для готовки на новоселье, точно зная, что покупает его скорее для себя, ведь Фаенон умел готовить бессчётное количество салатов и ничего путного, а попытки его научить всегда перетекали в глупое соревнование, заканчивающееся грязной кухней. Могло ли это всё быть ложью? Мидей не хочет омрачать то светлое, что есть между ними, своими негативными мыслями, но не может перестать сканировать каждое воспоминание на предмет недомолвок. Что ж, оказывается, они друг друга стоили больше, чем могли предположить, ведь Мидей тоже совсем не чист на руку. Скелеты в его шкафу не менее угрожающие и клыкастые, и однажды могут точно так же выползти на свет одной тихой ночью, смыв их обоих в водоворот трагедии. Фаенон думал, что Мидею рядом с ним опасно, но не знал, что ему самому рядом с Мидеем может быть ещё опаснее. Это даже забавно, что они, будучи патологическими лжецами, выбрали себе в пару точную копию с такими же чёрными секретами. Мидей хотел бы оправдаться хотя бы перед самим собой, ведь он, в отличие от Фаенона дал клятву молчания матери и лгал только, когда от этого зависели чужие судьбы, но... Подобные рассуждения мелочны и недостойны, если Мидей планирует сохранить хоть какое-то достоинство. Машина въезжает на аккуратную гравийную дорожку. Мидей коротко благодарит водителя, отсыпает приличные чаевые и захлопывает за собой дверь. Место перед ним такое знакомое, что до дома можно пройти с закрытыми глазами. Маленький садик, в котором Фаенон иногда копался ради приличия, высаживая цветы, медленно желтеет под гнётом наступившей осени. Последний раз, когда Мидей был здесь, стоял знойный июль, и они прятались на дощатой веранде, глотая холодное, гранатовое вино так, словно это была вода. — Господин Мидей? — под гнётом чужого голоса воспоминания рассеиваются дымкой, оставляя привкус жаркого лета на кончике языка. Мидей оборачивается. Сложив руки на забор, который, надо сказать, был слишком высок, чтобы просто так подглядеть на территорию, сверху вниз на Мидея смотрит сосед. Он подставил себе стремянку или что? Попахивает проникновением в частную жизнь. — Это правда, что господин Фаенон продаёт дом? Та женщина из риелторской конторы приходила с осмотром и была, хочу заметить, весьма груба. Правда ли это? Вполне возможно, что Фаенону нужны деньги на организацию побега. Мидей сглатывает горечь и пытается убедить себя, что так даже лучше. Это первая зацепка. Если Фаенон продаёт недвижимость, то он обязан поддерживать контакт с риелторской компанией. У неё точно должен быть актуальный номер телефона, а как его достать, Мидей придумает. В конце концов, он вырос в Кремносе, он знает кое-что об угрозах, если до этого дойдёт. — Это явно говорит о том, что она не хочет внимания. Я тоже, — только отвечает Мидей, проходя к входной двери. — А грубить мне не надо, молодой человек, — начинает мужчина, но Мидей уже не слушает. У него есть ключи, и он может позволить себе зайти без приглашения, что и делает. Как и ожидалось, в доме пусто: коридор встречает глухой тишиной. Вдоль стены небрежно разбросана обувь, пальто висят одно на другом, а на полке возле зеркала разложены ключи. В одной из связок Мидей узнаёт свои, с детским брелком-львёнком, который Фаенон купил специально, чтобы выделить ключи от квартиры друга среди других. Странно видеть их здесь, ведь обычно Фаенон таскал их в кармане, никогда не забывая перед выходом из собственного дома. «Кто знает, какое мановение судьбы приведёт меня к тебе. Вдруг я проголодаюсь и захочу ужин от лучшего шефа Охемы», — Фаенон всегда смеялся вместо того, чтобы сказать, что просто хотел увидеться. Мидей обходит по кругу комнаты несколько раз. Проверяет холодильник — тот оказывается девственно пуст, сообщая, что владелец ответственно вычистил его перед отбытием. В спальне прохладно, из открытого на микропроветривание окна сквозит осенней сыростью, а кровать не заправлена — Фаенон никогда не утруждал себя этим действием, за что не раз огребал от Мидея, когда оставался в его квартире и не прибирал за собой, если уходил на работу позже. Гардеробная, кажется, не опустела ни на вещь, но Фаенон такая потреблядь, что Мидей вряд ли смог бы вспомнить все его безвкусные наряды и проверить на наличие, даже если бы захотел. Не иначе, это последствия бедного детства в захолустье, потому что нормальному человеку точно не нужен отдельный шкаф для обуви. Мидей не раз подстёбывал друга на эту тему, ведь сам придерживался аскетичного образа жизни. «Не собираюсь ничего слушать от того, кто родился с золотой ложкой в жопе», — обычно отмахивался Фаенон. Это было не совсем справедливо, ведь детство Мидея совсем не походило на элитный курорт, но вопрос денег в их семье точно никогда не стоял, а вид из окна выходил не на пастбище для коров, а на роскошные городские ансамбли кремноской столицы. Мидей наворачивает новый круг по дому, благо обходить совсем недолго, всего лишь пара комнат. Техника заботливо вытащена из розеток, вода в ванной перекрыта, только в стакане на раковине нет зубной щётки, и в кладовке пустует угол, где обычно прячется чемодан. Ни распечатанных билетов на самолёт, ни заметки с бронью отеля или квартиры, ни заначки во фритюрнице — лучшем месте для хранения денег по мнению Фаенона, конечно же. — Мог бы хоть записку оставить. Знал же, что я приду, — говорит Мидей в пустоту, рассматривая фотографии в золочёных рамках. Большая часть — их совместные. Вот Мидей хлопает Фаенона по плечу, поздравляя с победой в дебатах на конкурсе в университете, другой снимок с открытого мероприятия ресторана, где Мидей даёт другу подзатыльник лопаткой для жарки. И совсем немного снимков из детских лет. Фотография с родителями с сельского первого звонка, где Фаенон, едва достающий макушкой матери до груди, выглядит слишком счастливым и ещё не осознавшим, что такое школа, и совсем ранний кадр, на котором Кирена с милой улыбкой кормит мини-Фаенона песком из ведёрка. Знали ли тогда родители, кого породили на свет, или всё вскрылось позже? Мидей берёт в руки эту нелепую фотографию, проводя большим пальцем по круглым, надутым от обиды щекам Фаенона. Он до сих пор дуется именно так, по-детски, когда Кирена поддразнивает его, вспоминая постыдные моменты из прошлого. Точно! Как Мидей не додумался раньше? Кирена — самая близкая подруга Фаенона, которая знает его с рождения. Вот от кого он не смог бы скрываться, даже если бы очень захотел. Мидей выхватывает из кармана телефон так, словно ему надо набрать службу спасения, чтобы вытащить кого-то с того света. Себя, например. — Мидеймос! Я ждала, когда ты позвонишь, — Кирена поднимает трубку со второго гудка, совсем не давая Мидею время на подбор правильных слов для начала диалога. Наверное, стоило озаботиться формулировками прежде, чем набрать номер, но порыв на то и порыв, чтобы действовать, а не размышлять. — Я настолько предсказуем? — невесело усмехается Мидей. Не в его привычке тянуть время, но оно ему нужно позарез, чтобы не звучать жалко, когда он будет излагать свою просьбу. — Я провидица, ты забыл? — в голосе Кирены слышится веселье. Мидей вспоминает мягкий изгиб её всезнающей улыбки, милые ямочки на щеках, и внутри как-то утихает. Они никогда не были близки, это Фаенон часами трендел по видеосвязи с подругой детства, а Мидей был просто невольным слушателем, которого иногда втягивали в разговор и заставляли показать лицо в камеру. Впрочем, этого хватило, чтобы Мидей проникся к девушке добрыми чувствами. Он всё ещё не мог назвать её другом, но, кажется, его симпатия была взаимна — Кирена всегда улыбалась ему и справлялась о его здоровье, когда им выпадала возможность перекинуться парой фраз между трёпом Фаенона. — Точно, — вместо внятного ответа говорит Мидей и затихает. Это первый раз, когда они в разговоре абсолютно одни, и Мидей не знает, как начать диалог. Как спросить так, чтобы Кирена вошла в его положение, а не встала на защиту своего глупого друга. Тишина длится почти минуту, пока Кирена не выдыхает: — Спрашивай уже, Мидей, я не кусаюсь. Благослови Никадор эту женщину за её проницательность. Мидей искренне благодарен, что ему не приходится делать первый шаг. — Кое-что произошло на днях... — он старается подбирать слова так, чтобы не вызвать у Кирены лишних вопросов. Даже если Фаенон ведёт себя, как конченный придурок, Мидей не станет тем, кто растреплет тайну. Он будет в достаточной мере осторожен. Проблема только в том, что это далеко не первая его ссора с Фаеноном, и обо всех до этой Кирена, безусловно, знала. Кому, если не ей, мог плакаться этот щенок? И теперь Мидей должен как-то доходчиво объяснить, почему этот конфликт настолько особенный, что без посторонней помощи не разрешится. — Мы с Фаеноном, понимаешь, снова поругались... — Я знаю, — прерывает его Кирена. — Hy, конечно, — Мидей не хотел звучать едко, но оно само так получается, что он язвит. Конечно, Кирена знает. Что ещё он мог ожидать? Это, честное слово, неприятно. Пока Мидей тут варится в одиночку и напрягается, чтобы не сболтнуть лишнего, Фаенон уже нашёл плечо, в которое поплакать. — He злись, ты же знаешь Фаи. Он бы не смог молчать. Мидей бы поспорил. Как оказалось, Спаситель отлично умеет держать язык за зубами, когда ему это выгодно. Тяжёлый выдох слетает с губ. Мидей злится и ничего не может с этим поделать: Фаенон поступил подло, и ему придётся за это заплатить, когда Мидей его найдёт. — Раз он успел тебе всё растрепать, то просто скажи мне, где он. У меня руки чешутся выбить из него поскорее всю дурь. — Извини, Мидей. Я поклялась, что не дам тебе никаких выходов. Мидей откладывает фотографию счастливых и не очень детей, сглатывает ядовитый ком, вставший поперёк горла, и, кажется, травится. Почему она? Почему ей можно найти его, слышать его голос, а Мидей... Мидей вынужден снова чувствовать себя опущенным? Он никогда не думал, что падёт так низко, чтобы бегать за парнем, который ему отказал, но вот он тут, в чужом доме, недопущенный даже до банального разговора, пока на проводе Кирена, которой всё это почему-то можно. Это ещё не ревность, но очень близко к ней. — Извини, — в голосе девушки действительно сожаление. Мидей чувствует себя гондоном, потому что злится на неё за то, над чем она не властна. — Я правда хотела бы тебе помочь, но не могу. — А своему дорогому другу ты помочь не хочешь? — использует последний аргумент Мидей. Ему надо получить от неё хоть каплю конкретики, хоть намёк, и он действует прямолинейно, но подло, давя на её чувства к Фаенону. Кирена носилась с другом детства, как курица-наседка, а Мидей не особенно эмпатичен, чтобы не использовать чужие слабости в охоте. — Я не могу. Даже если я не согласна с его выводами, я должна быть на его стороне, — в голосе Кирены проскальзывает усталость, и Мидей понимает, что, скорее всего, этому разговору уже предшествовал другой, более сложный, где Кирена защищала его, а не Фаенона. Возможно, они даже поссорились. — Просто скажи, ты в порядке? В порядке ли Мидей? Глупо. Как он может быть в порядке, когда чувствует себя раздавленным бетонной плитой реальности? Но это совсем не значит, что Мидей сдался. Такой концепции просто нет в его мировоззрении, и вряд ли когда-нибудь появится. Так что да, он не в порядке, но будет, когда найдёт Фаенона, задаст ему взбучку за его исчезновение и решит все противоречия между ними. Это Мидей и собирается ответить, когда понимает, что его спрашивают совсем не об этом. — Ты знаешь, — поражённо выдыхает Мидей в трубку. Кирена не просто знает об их ссоре. Она знает всё. Всё то, что Мидею не дозволено знать, что от него скрывали годами. Мидей переваривает эту мысль, как мог бы битое стекло. То есть никак. Его только режет изнутри, где-то на уровне желудка, и тошнота снова подступает к горлу. — Мы дружим с пелёнок, ты должен понимать… — Ага, рад за вас. Что Мидей должен понимать, он уже не слушает. Сбрасывает вызов и откидывает телефон прочь. Тот улетает куда-то за спину и с грохотом бьётся об пол. Да и хуй с ним. Сколько лет он уже возится с Фаеноном? Лет семь, не меньше, два из которых Мидей безбожно влюблён. И ни разу он не получил даже намёка на правду о сущности друга. Это просто нечестно, особенно, учитывая их близкие отношения и взаимную симпатию, которую Фаенон не скрывал. Это… Мидей не может найти слов, которые дали бы название той горечи, которая разливается внутри.