Солнечный ожог третьей степени

— В этом году нас ждёт настоящий сезон дождей. Советуем всем закупиться зонтиками и резиновыми сапогами, на Охему надвигается грозовой фронт, какого метеорологи не фиксировали последние сто лет, — весело, словно их всех в ближайшие недели не ждёт неизбежный потоп, вещает диктор на радио. Мидей может только позавидовать чужому оптимизму, пока наблюдает из заднего окна такси за пролетающими мимо улицами. Дождь. Всюду один лишь дождь. Он бьётся в стекло, скрывает прохожих зонтами и смазывает чёткость с номеров проскальзывающих по дороге авто, в которые вглядывается Мидей. Кажется, он снова становится параноиком, но не может пропустить ни одно лицо — в каждом из них мерещится знакомое. Ямочка над верхней губой у девушки, ожидающей своего сигнала светофора. Цвет волос, светлый и холодный, чуть потяжелевший от влаги и отливающий сталью. Взмах ладони в попытке удержать девочку, скачущую прямиком навстречу луже. Всё это Мидей уже видел раньше в одном человеке, чей образ рассыпался на множество осколков и поселился в тысяче лиц. — Дождь никогда не приходит, когда его просишь, а потом заливает нас всех, словно мы грёбанные ихтиандры, — голос таксиста отвлекает Мидея от наблюдения, заставляет перевести взгляд на зеркало заднего вида, и даже в нём видятся знакомые черты. Если это не паранойя, то Мидей не знает что. Он мычит что-то согласное, хоть его совсем не волнуют погодные аномалии. Это просто дождь, за пеленой которого скрывается нечто гораздо более значимое. Перед дверьми ресторана Мидей оглядывается, провожает яркий бок такси коротким взглядом и скользит дальше, цепляет плащи и сапоги, тени позади деревьев, но ни на чём не задерживается. Мидей почти разучился правильно оглядываться. Стены Охемы дышали опасностью, за каждым углом мог скрываться враг, притаившийся в тени с обнажённым клинком, и Мидей об этом не забывал — не имел права забывать — но годы спокойной жизни затупили его когти и природное чутьё. Всё в столице не-его-страны способствовало мягкости и расслабленности. Густой пар общественных купален перебивал гарь неиссякающей войны, тёплая вода смывала с ладоней густую присохшую кровь, а путанные улицы с множеством лестниц были столь тихи и безмятежны, что вообразить на них ужас раздора казалось кощунством и попиранием их прелести и величия. Мидей никогда не думал, что его может пленить сытая жизнь с обычными заботами обычного человека, но, как и все фатальные изменения, это тоже произошло незаметно, ускользнуло из внимания. Сначала он перестал вглядываться в проходящие мимо лица, выискивая в них врага, потом потерял смысл оборачиваться на каждый шум или голос позади, а теперь не мог изловить того, кто следовал за ним по пятам. — Шеф, без вас на кухне полный бардак и блюда постоянно задерживают дольше положенного. Хорошо, что вы вернулись, — радуется официантка, только заметив в проходе Мидея. — Мидеймос! Не смей меня больше бросать в запуск нового меню! Я хоть и твой су-шеф, но это свинство, — причитает помощник, пока Мидей стаскивает с себя мокрую на плечах водолазку и достаёт униформу из шкафчика. — Кажется, твой «больничный» прошёл на славу, раз тебе понадобилась ещё неделя на восстановление, — хлопает по плечу кондитер, пока Мидей готовит рабочее место. Персонал разогревается перед началом нового дня: сортируются продукты, звенят печи со свежей выпечкой, и ряды румяных круассанов занимают положенное им место, готовые к шумным и бурным часам завтраков. Все настраиваются на активную работу до момента затишья, когда гости уже успели проесть дыру в стопках из коробок яиц и ещё недостаточно проголодались, чтобы заскочить на обеденный перерыв. Только Мидей чувствует себя неприкаянным на родной кухне. Он делает, что должен: раздаёт указания и подзатыльники, проверяет качество заготовок и униформу персонала, но работает механически, повторяет заученный алгоритм без всякой осмысленности, и даже, когда из зала прилетает первый заказ, ничего не ёкает в груди. Мидей просто становится в ряд с другими поварами, просто зажигает газ, просто варит, жарит и парит, шинкует и украшает белоснежные тарелки. Просто не может избавиться от пристального взгляда, упёршегося в лопатки, даже если знает, что его нет. Точно не на этой кухне, не в замкнутом пространстве, пропахшем выпечкой и маслом. Мидей повторяет это себе, запрещает оглядываться и витать в мыслях, но ощущение присутствия настолько яркое, что вдоль позвоночника идут мурашки. Он не в себе, но, кажется, успешно не подаёт виду, перекидывается короткими фразами с коллегами, ловко орудует ножом, прирезав исключительно парочку помидор и никого из людей. Успех. — Госпожа Аглая приехала и зовёт шефа, — возвещает официант, распахивая двери. Мидей лишь кивает, давая понять, что услышал. Он заканчивает блюдо, обходит кухню по периметру, исправляет косяки стажёра, явно оттягивая момент разговора с начальством, и только после выходит в зал. Идеальная, как и всегда, Аглая поправляет лямку платья изящным жестом благородной леди и подносит к губам бокал с красным вином. Её туманный взгляд направлен на беспрерывный поток воды за оконным стеклом, и со стороны кажется, что она не ждёт никого вовсе, а лишь наслаждается видом накрывшей город стихии, находясь за пределами её досягаемости. Мидей разрушает эту спокойную идиллическую картину, садясь напротив. Он не чета сдержанному благородству Аглаи. В Охеме Мидей лишь варвар с жарких широт, даже если капля его крови стоит целой её жизни, и это особенно ощущается, когда дружелюбность швеи сменяется недовольством. Аглая не смотрит в его сторону, черты её лица холодны и непроницаемы. Она думает, что может быть недовольна Мидеем. Мидей думает, что пока не забыл, кто он есть. — Я нашла Фаенону достойную замену, — произносит Аглая, роняя фразу в пустоту, речь её обращена куда-то за стекло. Мидей складывает руки на груди и откидывается на стуле. Конечно, первый, о ком она хотела поговорить — её золотой мальчик, потом уже разбор полётов, может быть, дойдёт и до Мидея. Он не спешит отвечать. Может, пару недель назад он попытался бы прикрыть жопы их обоих, но сейчас... Знала бы Аглая, как ему посрать, не тешила бы себя надеждами на продуктивный разговор. Она хочет, чтобы он вернул Фаенона на обложки её глянцевых страниц? Что ж, Мидей будет вынужден её разочаровать. Его жизнь разваливается на блядские кусочки, и последнее, до чего ему есть дело — чужой бизнес. Молчание затягивается до неприличной паузы. Аглая показательно смотрит за стекло, Мидей скользит вдоль столиков, рассматривая заспанные лица людей, мерно потягивающих кофе. Он любит наблюдать за результатами своего труда, видеть, как улыбка растекается по губам, как прикрываются в удовольствии глаза. Этот вид всё ещё радует его, как и прежде, позволяя вспомнить, почему он всё ещё сидит здесь и терпит пренебрежительное недовольство Аглаи. — Мидеймос, — холодная строгость колется льдинками, когда её взгляд всё же касается лица. Под таким взглядом принято виновато клонить голову и лепетать извинения, но Мидея он не трогает ни на грамм. — Мне всё равно, Аглая, — просто отвечает Мидей. За её плечом дверь открывается, и хостес впускает фигуру в тёмном плаще. Мидей узнаёт её до того, как широкий капюшон сползает со светлых волос. — Если хочешь что-то заказать, то попроси официанта, а мне нужно работать. Мидей встаёт, оставляя Аглаю быстрее, чем она успевает что-то ответить. Ничего дельного в её ответе всё равно не будет, и Мидей спешит к тому, кто будет по-настоящему рад его видеть. — Я сам справлюсь, помоги другим гостям, — останавливает хостес Мидей, когда тот уже тянется к девичьим плечам, чтобы помочь гостье с плащом. Кастория оборачивается на голос, робость из её движений пропадает, а на губах расцветает искренняя улыбка. — Позволите помочь, Ваша честь? Кастория кивает, и Мидей снимает с её плеч промокшую одежду, оставляя ту капать дождевой водой с вешалки. — Я так рада видеть тебя, Мидей, — Кастория тянет к нему руки, её объятия едва ощутимые, не переступающие границ приличия и совсем короткие, но в груди растекается тепло, даже если ладони Кастории на его пояснице холодны как лёд. — Ты совсем не писал мне в последние дни. — Проблемы навалились, — пожимает плечами Мидей и подставляет Кастории локоть, чтобы проводить её до любимого столика. Она обхватывает его предплечье и следует за ним, высоко вздёргивая подбородок, чтобы видеть его лицо. Мидей даже не врёт, но горький осадок остаётся на языке. От друзей не скрывают проблем, с ними надо быть предельно честными, насколько это вообще возможно — так принято и так правильно. Только вот за недели безнадёжных чаяний Мидей успел позабыть, что у него есть друзья. Из его мыслей пропала даже Кастория, которую он искренне считал своей родной душой, некровной сестрой, которой он мог доверить свои мысли и чувства так, как никому другому. Даже с Фаеноном он не мог делиться стольким: напряжение и нереализованное желание отдаляло их от полной искренности. — Главное в проблемах не забывать, что рядом есть люди, которые готовы помочь, — Кастория присаживается за столик, и Мидей пододвигает ей стул. Ему нравится, как она излагает своё предложение не напрямую, а в качестве ненавязчивого напоминания. Знает, что Мидей не любит, когда на него давят, и не ждёт, что он тут же бросится изливать душу. Именно благодаря её чуткому пониманию они когда-то стали столь близки. — Я помню, — кивает Мидей. Ему хотелось бы присесть рядом с Касторией, разделить с ней чашку кофе и просто узнать, как разворачивались её дела, пока его не было рядом, но время не на их стороне. Мидея ждёт работа, а у Кастории после завтрака ворох судебных заседаний, которые не начнутся без председательствующей судьи. — Позволишь принять у тебя заказ? — Ты опять рушишь субординацию, Мидей, — смущённо смеётся Кастория, и Мидей не может не ответить на её улыбку. — Ты каждый раз выходишь в зал, заметив знакомое лицо? — Только ради тебя, — качает головой Мидей и видит, что Кастория ему не верит, но подыгрывает. Она наверняка думает о Фаеноне и их глубокой привязанности друг к другу, но не знает, что у Мидея правило: никаких голубоглазых щенков на его кухне и даже где-то поблизости, иначе их активность и обаяние могут сломать весь процесс. — Тогда мне остаётся положиться на руку мастера. Приготовь мне то, что сочтёшь подходящим для такого дождливого утра. Мидей кивает. Кастория часто не ждёт от него чего-то конкретного, и Мидей видит в этом ценность клиента, который приходит не ради громкого имени ресторана или его удобного расположения на карте, а из-за беспрекословного доверия его, Мидея, руке. В такие моменты еда перестаёт быть просто едой, а становится чем-то большим. Тонкой, но крепкой связью на ментальном уровне. Диалогом без слов, возможно, даже более искренним, чем могла бы быть вербалика. Но что-то с его искренностью не так — понимает Мидей, стоя за разделочным столом. Его действия выверены и последовательны, граммовки точны, а вкус сбалансирован и изящен, как сама получательница, но что-то не клеится. Словно он забыл маленькую деталь, щепотку основополагающей приправы, без которой всё не так. Он переделывает блюдо несколько раз, но не находит решения: Мидей недоволен собой, но отдаёт официанту тарелку, потому что не смеет отнимать у Кастории больше времени, чем она может выделить на завтрак перед работой. Ему остаётся только надеяться, что собственный провал он сам же себе и придумал. А если не придумал, то это не оскорбит подругу и не подорвёт её доверие. Кастория появляется кухне тихо, не заходит, только слегка заглядывает из-за косяка, ловит его взгляд и отступает, оставляя после себя покачивающуюся дверь. Мидей подзывает другого повара. — Закончи блюдо, — коротко бросает он и не оборачивается, когда молодой парнишка, у которого слишком мало опыта для подобных изысков, окликает его. Кастория ждёт возле чёрного хода под маленьким козырьком. Дождь заливает её туфли. — Не стоит стоять на улице в такую погоду, — говорит Мидей, опираясь лопатками на холодную стену возле девичьего плеча. — Не хотела, чтобы меня кто-то слышал, — честно отзывается Кастория, и Мидей понимает, что ему не показалось и он на самом деле провалился в работе, в которой всегда был лучшим. Благо, что достойным пониманием вкуса обладало так мало человек, что разоблачить его сейчас могла одна лишь Кастория. — Совсем плохо получилось, да? — Мидей опускает плечи, ощущая тяжесть, казалось бы, невесомой пустоты, что навалилась на него с исчезновением Фаенона. Руки сами чешутся взять телефон, написать, не просить о помощи и поддержке, но получить её. Только вот писать больше некуда. — Нет, всё идеально, — вместо ожидаемых слов говорит Кастория, и переводит на Мидея свой обеспокоенный чистый взгляд. В сиреневой глубине её глаз плещется тревога. — Слишком идеально для тебя, Мидей. Он непонимающе хмурится. Разве может быть слишком идеально? — Я знаю тебя уже десять лет. Это дольше, чем кто-либо ещё на этой земле, и узнаю твой подчерк, даже если поставить передо мной тысячи тарелок. Ты не следуешь рецептам, а всё делаешь по-своему, подстраиваешь под себя даже вкусы гостей. Очевидные слова бьют Мидея не новостью, а пониманием, почему работа сегодня идёт так плохо, даже если он всё делает правильно. Он потерял запал. В его деле мало одного лишь опыта и зазубренной карты сочетания вкусов. Надо иметь смелость, порой дерзость, чтобы не штамповать одинаковые блюда, а подстраивать каждый рецепт под контекст. Кастория хотела чего-то, что подойдёт под дождливое утро, полное ожидание бури, и Мидей выбрал тёплое, сливочное сочетание, как меру для успокоения души, но был слишком формален. Он не вложил туда ни щепотки ожидания, ни веры в недолговечность бури, ни восхищения её всемогуществом над человеческими судьбами. Он упустил контекст, потому что был вытряхнут из него собственными эмоциями. — Как чувствует себя Фаенон? — прерывает его мысли Кастория. Она задаёт свой вопрос мягко и осторожно, но всё равно ранит Мидея в районе груди. — Аглая рассказала? — только спрашивает он, рассматривая промокшие носки их обуви. Аглая и Кастория общаются, даже дружат — это факт, так что нет ничего удивительного, что новости расходятся. Только в отличие от Аглаи, в голосе подруги нет обвинения, только искренняя тревога. В отличие от Аглаи, Кастория точно знает, какое важное место в жизни Мидея занимает Фаенон. — Да, — кивает Кастория, подтверждая источник распространения слухов. — Я не знаю. Ладонь Кастории находит его, их пальцы сплетаются. Она стискивает руку так, словно Мидей собирается падать. Может, и собирается. Кастория не говорит, что всё будет хорошо, не пытается его утешить, и это лучшее из того, что она может сделать. *** День тянется так, словно собирается длиться вечность. Обычно Мидей совсем не замечает, как пролетает время за любимым делом, кроме особенно трудных смен, когда их персонал вынужден обслуживать частные мероприятия. Мидей за первую половину дня успевает три раза сходить на перекур, хотя он не курит, зато очень нуждается в возможности выдохнуть, стоя под козырьком, который совсем не спасает от дождя. Кухня — всегда душное место, в котором сытым чувствуешь себя от одних только запахов, разлитых в воздухе, но сегодня Мидею душно в другом смысле. Стены давят на голову, сжимаются вокруг тела, а шум в черепной коробке нарастает с каждым отданным в зал блюдом. Он должен быть не здесь. Мидей должен искать то, что ему дорого, а не делать вид, что всё в порядке. Без привычного душевного спокойствия он лишь марает тарелки и оскверняет место, которое возводил собственными руками. Своим безразличием он унижает себя как профессионала, но не может ничего поделать с мыслями, что в этот вечер серебристый седан не подкатит к заднему выходу ресторана. Из водительского окна не высунется светлая макушка и не поприветствует его широкой улыбкой, разогнав серость дождливого дня. В этот раз Мидей не стал бы медлить, а ухватил Фаенона за шею и перегнулся, чтобы приблизиться к его лицу, погрузившись в салон через окно и... Шум сбоку толчком возвращает Мидея в реальность. Он медленно поворачивает лицо к мусорному баку, из которого, виляя, выглядывает светлый хвостик. Маленькая химера закопалась в отходы с головой в поисках еды и совсем не замечала, что её шумное воровство не осталось без внимания. Мидей подходит к ней тихо, не желая напугать безобидное существо, присаживается рядом и ловит пальцами промокший хвост. Химера тут же взвизгивает, подскакивает на месте и пытается убежать, но Мидей подхватывает её на руки раньше, чем та в своих нелепых попытках скрыться встречается мордочкой с боком мусорного бака. Химера в его руках извивается и стремится на волю. — Прекрати брыкаться, я не собираюсь делать тебе больно, — спокойно, едва ли не по слогам говорит Мидей. У него нет цели пугать животное, а химеры умные, умнее всех других видов, и отлично понимают человеческую речь, даже если не могут ответить. Как там говорилось в учебниках? Иная ветвь эволюции разумных видов. Мидей не так много времени проводил с химерами, в Кремносе их и вовсе не было, но кое-что об их повадках и почитании в Охеме он знал. Местные носились с химерами, как с детьми, коими по своему уровню развития они и являлись, тем страннее было видеть малыша, копающегося в поисках еды. Химера замирает, явно прислушавшись к словам. Рассматривает его лицо, и тогда Мидей видит — голубые глаза, как две пиалы с анчаном, в подозрительном прищуре. Хитрые, яркие и живые. От них всё переворачивается в груди и ноет. «Никаких голубоглазых щенков на моей кухне», — повторяет себе Мидей, и заносит химеру в тёплую раздевалку для персонала против всех своих правил. Кутает малыша в махровое полотенце и приносит тарелочку с аккуратно нарезанными фруктами, наблюдая, как тот с радостным мурчанием принимается уплетать подарки, а голубые глаза сияют благодарностью и сытым удовольствием. Тогда и рождается идея. *** Все уже давно привыкли, что Мидей — фанат своего дела и может задерживаться на кухне, пробуя новые рецепты до поздней ночи, даже когда двери для гостей уже закрылись и последние работники отправились по тёплым кроватям видеть сладкие сны. Никто не удивляется, что по окончании смены Мидей раскладывается в кондитерском цехе, разве что косятся на шуршащую в коробке химеру, которую он предусмотрительно посадил на стул подальше от чистой зоны, откуда она могла лишь наблюдать за Мидеем своими хитрыми глазами и не мешать процессу. — Ты в курсе, что я здесь шеф-кондитер, а не ты? Мидей лишь отмахивается от слов коллеги. Какое-то время мужчина ещё стоит над душой, но потом плюёт на это дело. С Мидеем и его энтузиазмом иногда проще согласиться, чем останавливать его от очередной идеи. Да и вряд ли кто-то смог бы потушить тот запал, что разгорелся в груди и ныл, требуя выхода. Мидей не умеет говорить о своих чувствах, он не из тех, кто пойдёт и поделится болью с друзьями, зато он умеет создавать вкусы из простоты ингредиентов и через них доносить сложные смыслы. Если чувства нельзя облачить в слова, то пусть за него говорит кулинарное искусство. И Мидей творит. Ставит миску с каллетами белого шоколада на паровую баню, наблюдая, как маленькие диски теряют форму, превращаясь в мерно текущую массу. Добавляет каплю голубого кондитерского красителя без вкуса и запаха, придавая шоколаду нежный цвет ясного холодного неба. Основа должна иметь идеальную, ровную и гладкую форму шара, чуть поблескивающего под светом выставочной витрины. Мидей заливает шоколад в формы-половинки, лёгким, отточенным движением переворачивает формы вверх дном, чтобы дать излишкам стечь и создать тончайший корпус. Это почти медитация: голубые капли растекаются по столу, как дождь за стенами цеха, а химера начинает активнее крутиться в коробке, привлечённая запахом, пытается выбраться, чтобы посмотреть поближе и, возможно, даже ухватить немного сладости себе. — Будешь хорошо себя вести, я дам тебе попробовать, — говорит Мидей, оглядываясь через плечо. Химера под его взглядом тут же замирает и строит самый послушный вид. Мидей ей не верит, сколько бы голубые глаза ни источали искренность, но ведётся на милую мордашку и то, как малыш невинно складывает увенчанную рожками голову на лапки. — Ладно, так и быть. Мидей убирает формы в холодильник — им необходимо застыть — и достаёт апельсины. Один, почищенный и разделённый на дольки, отправляется в коробку к химере, остальные превращаются в однородную массу и протираются через сито. Насыщенный вкус сока понадобится для муссовой начинки. Жирные нежные сливки Мидей смешивает с соком трав — самых простых, чтобы придать привкус сочного лета в поле, и добавляет апельсины. Под напором миксера смесь из всего необходимого превращается в нежный, воздушный мусс. Ему ещё предстоит застынуть, стать чуть полнее, но его яркий вкус расцветает на языке всем тем, что для Мидея дорого. Апельсиновая кислинка — запах цитрусового шампуня, когда Фаенон устраивает голову на его груди перед сном, свежесть трав — дань прошлому, взрастившему его как мужчину, внутри голубого корпуса из сладости шоколада — хрупкость взгляда. Когда шоколад застывает, Мидей собирает всё воедино. Сверху на одной из ровных сфер оставляет финальный горький аккорд: набирает ложкой для мороженого завиток сорбета из черноплодной рябины, чей вяжущий вкус разбавит надежду ноткой сожаления. Вот и всё. Скромный акт самовыражения на белоснежной тарелке, остальные заготовки в холодильнике с короткими указаниями, как подавать десерт гостям, а на телефоне сообщение от Аглаи, что она хочет прервать с Мидеем сотрудничество. Сорбет медленно тает и истекает фиолетово-алым соком, оставляя на шоколадной сфере траурные следы. Составители карт сочетаний вкусов проклянут Мидея за эту ночь, но сладость и горечь растекаются на языке, смешиваются и рождают больную, но идеальную симфонию. В первые часы утра партия «Ушедшего солнца» разлетается. Десерт становится хитом во всех блогах Охемы, повещённых еде, а Мидей так и не знает, дошло ли его послание до того, кому оно адресовано. *** Улица перед зданием суда никогда не бывает пустынна: подъезжают машины, люди в строгих костюмах с хлопком раскрывают зонты и спешат скрыться за дверьми в три человеческих роста. Мидей стоит, прислонившись к одной из колонн, и вглядывается в лица. Плечо оттягивает сумка-холодильник, которая кажется непомерно тяжёлой, хотя её содержимое — несколько брикетов с замёрзшей водой и маленькая коробочка с десертом-признанием. Мидей не уверен в том, что собирается делать и чем поделиться, но чувствует, что слишком устал молчать. Он не знает, во сколько точно заканчивает сегодня работу Кастория. Мидей просмотрел расписание судебных заседаний, но никто не говорил, что на этом работа судьи подходит к концу. Возможно, предстоит ждать ещё час или два, пока Кастория разберёт всю ту бюрократическую галиматью, что копится вне зала судебного заседания. И Мидей ждёт. Лица приходящих и уходящих плавно начинают редеть, среди них есть знакомые — из аппарата суда — которые он видел раньше, когда заглядывал к Кастории, чтобы забрать её после работы или вытащить на обеденный перерыв. Значит, скоро. Кастория появляется в дверях, когда в ботинках Мидея уже начинает хлюпать вода, а низ его джинс промок до последней нитки. Даже крытую колоннаду начинало затапливать на второй день непрекращающегося дождя. По выщерблинам в мраморных плитах бежали реки и собирались в маленькие озёрца под ногами. Нижний город медленно уходил под воду. — Кас, — окликает подругу Мидей, когда та накидывает капюшон, стремясь побыстрее скрыться от непогоды. Кастория застывает на мгновение, словно Мидей оторвал её от какой-то глубокой и важной мысли, а после оборачивается на зов. — Мидей? — взгляд подруги осматривает его от влажной макушки до потемневшей от воды джинсы на лодыжках. Она слегка неодобрительно покачивает головой, но упрекать Мидея не спешит. — Ты ждал меня? — Подумал, что после долгого трудового дня тебе захочется порадовать себя чем-то вкусным, — кивает Мидей и слегка дёргает плечом, демонстрируя висящую на нём сумку с десертом. — Новинка с доставкой для лучшей гостьи. Кастория смущённо улыбается. Её каблуки стучат по камню, когда она подходит к Мидею, чтобы взять его под руку и увести подальше от глаз любопытных коллег, которые чуть замедляются на выходе, чтобы рассмотреть странную парочку. Мидей, прежде чем раскрыть зонт, бросает за плечо строгий взгляд: ему не хочется, чтобы Кастория слушала пересуды на работе. — Знаешь, Мидей, ты одна из причин, по которой у меня долгие годы нет отношений. Совершенно невозможно найти ещё одного альфу, который будет ждать меня в такую непогоду, чтобы просто угостить. Ты задал слишком высокую планку и продолжаешь её поднимать, даже оставаясь моим другом. Мидей смеётся. Впервые с момента исчезновения Фаенона искренне и весело. В голосе Кастории нет упрёка или затаённых больных чувств, а значит, они могут шутить над тем, что когда-то встречались, без уколов в сторону друг друга. — У тебя не выйдет устыдить меня за навязчивость, пока ты говоришь подобные вещи. — Я и не пыталась. Видеть тебя мне всегда в радость. *** — Как продвигается написание романа? — спрашивает Мидей, когда рассказ Кастории о её последних делах иссякает. Ноги привели их в пустующий парк, на любимую скамейку, где они часто делили перекус в перерыве на работах. Мидей снимает с себя куртку и стелет на промокшее насквозь дерево, прежде чем позволить Кастории сесть. Кожа не должна пропустить влагу. — Пока не очень, сюжет застопорился, — делится Кастория, укладывая на колени коробочку с десертом. — Так иногда бывает, когда подводит вдохновение. — Оно вернётся, — убеждает её Мидей. Он помнит, как увлечена была подруга своими сюжетами, и не верит, что её вдохновение иссякнет на том самом моменте, когда она решила перейти от фанфиков к серьёзной литературе. — Может быть, — ведёт плечом Кастория, не пытаясь скрыть неловкости. Мидей хотел бы её подбодрить, но он ничего не знает о тяготах писателя. — Я черпала своё вдохновение в одной паре близких мне людей, а теперь они не вместе. Кастория отводит взгляд от города, раскинувшегося под ногами, и Мидей видит в её глазах не только своё отражение, но глубокую печаль человека, который слишком хорошо знаком с одиночеством. Тонкая девичья ладонь находит его пальцы, сжимает, и Мидей думает, что любит Касторию в этот момент, как самого близкого и дорогого друга, с которым можно делиться или не делиться всем. С которым можно промолчать о важно и не потерять ту близость, что зовётся дружбой. — Попробуй десерт, — вместо откровений предлагает Мидей. Возможно, это поможет Кастории вернуть к жизни увядшее вдохновение, а ему самому ответить на её незаданные вопросы. — Ушедшее солнце, да? — спрашивает Кастория, открывая коробочку и отцепляя крохотную ложечку от внутренней стороны крышки. — Говорят, оно стало легендой в кондитерском мире за одно утро. — Просто совпало с обсасыванием сезона дождей, — пожимает плечами Мидей, наблюдая, как под натиском ложки идёт трещинами шоколадный корпус. — Или рука мастера вложила в него слишком много из того, что чувствуют люди, видя, как тонет их город, — слишком поэтично поправляет его Кастория, отправляя сладкий мусс в рот. Мидею всё равно на город. Они оба понимают, что Охема оправится, как всегда оправлялась после любых бедствий, а солнце снова засияет бликами на крышах и высушит улицы, оставив после себя лишь разговоры и памятные таблички на домах с отметкой уровня, до которого поднялась вода. Дело не в городе, и Мидей благодарен Кастории за отсутствующую в её словах честность. Им не надо произносить очевидного вслух, чтобы понять друг друга. — Это горько, Мидей, — говорит Кастория, и он знает, что она не про вкус, а про то признание, что скрыто под панцирем из шоколада. — Думаешь, достаточно горько, чтобы понять? — Мидей давит из себя невесёлую, кривую усмешку, и Кастория откладывает коробочку в сторону, чтобы обхватить его руками в объятиях, прижав лицо к его груди. Она тёплая, мягкая, Мидей зарывается лицом в её волосы и опускает ладонь на хрупкие девичьи плечи. Они не обнимались так с тех пор, как расстались на втором курсе университета. Это был скоропостижный и горький роман — оба слишком быстро поняли, что искали лишь утешения, а не любви. Оба были слишком одиноки в чужом для себя городе, не спешившем принимать их с распростёртыми объятиями. Мидей чувствует себя козлом за то, что почти не помнит поддержки Кастории и её заботы о нём, зато помнит, как темнели голубые глаза каждый раз, когда он собирался на свидание. Видит ли его Фаенон сейчас? Следит ли за ним из-за стены дождя? Мидею хочется верить, что да и жжение между лопаток от чужого ревностного взгляда ему не мерещится. *** Эфемерный взгляд обретает форму, когда Кастория, приподнявшись на носочках, целует Мидея в щёку. Ему приходится склонить голову и чуть наклониться вперёд, чтобы прикосновение состоялось, и его волосы закрывают обзор любому, желающему подглядеть. Тогда-то Мидей и замечает. Чужая ревность словно ударная волна бьёт в висок, прошивает насквозь. Взгляд Мидея цепляется за тёмную фигуру поодаль. Первый порыв — броситься, схватить, не дать скрыться, но Мидей силой удерживает себя на месте. На таком расстоянии он не успеет догнать Фаенона, даже если очень постарается. Кастория замечает что-то в лице, отстраняется быстро и неловко, очевидно, решив, что она причина заминки. — Что-то не так? — спрашивает осторожно, но Мидей обрывает слова раньше, чем его поведение заставит подругу испытывать чувство вины. — Кажется, у твоего романа всё же будет продолжение, — Мидей направляет взгляд за её плечо. Не в то место, где призрачный силуэт сливается с кустом, а чуть в сторону, чтобы предмет охоты не понял, что уже попался. Зато Кастория всё понимает, её плечи расслабляются, и она едва видимо улыбается. — Тогда доброй ночи? — Доброй, — кивает Мидей, и его слова звучат, как обещание. Он дожидается, когда Кастория скроется за дверью парадной, и разворачивается на пятках, направляясь в сторону дома. Тень следует за ним. Мидей ловит осколки её отражения в витринах магазинов, в бликах луж, в смазанных пятнах, мелькающих меж домов и деревьев. Фаенон никогда не был охотником, он родился пастухом и земледельцем, поэтому ему неведомо главное правило преследования жертвы — никаких эмоций. Яркие чувства крадут сосредоточенность, делают движения резкими и побуждают совершать ошибки. Даже азарт погони должен быть холодным и оставаться на уровне желудка, нельзя позволять ему подниматься в голову, иначе можно забыться, увлечься и возомнить себя слишком умелым. Фаенон допустил в мысли ревность, Мидей же, напротив, умел иссушать эмоции, оставляя им место лишь на кончиках пальцев. Так преследователь становится жертвой, будучи в абсолютной уверенности, что ведёт игру верно, пока не окажется в засаде. Мидей не оборачивается, когда заходит в парадную своего дома. Он чувствует взгляд кожей, каждым волоском на теле, пока проём двери сужается. Фаенон не последует за ним в помещение, но этого и не нужно: в доме два выхода. Мидей проходит сквозь коридор, оставляет привлекающий внимание зонт и алую кожанку возле лифтов, и снова оказывается на улице. Тень застыла под раскидистым деревом, направив взгляд вверх — ждёт, когда нужные окна вспыхнут светом. Они не вспыхнут. Мидей обходит Фаенона по широкой дуге, оказываясь прямо за его спиной. — Если хочешь скрыть своё местоположение от кого-то, то худшая из идей — начать его сталкерить. Фаенон резко оборачивается на голос, капюшон слетает с макушки, позволяя взглянуть на ошарашенное лицо и тоскливо прилипшие к голове мокрые волосы, концы которых изливаются тонкими струйками дождя. Вода очерчивает заострившиеся скулы, срывается с подбородка и убегает по шее, чтобы раствориться в ткани толстовки. Весь вид Фаенона — жалкий. Такого мокрого щенка можно разве что пригреть под боком, если бы у Мидея только появилось такое желание. — Майди… — губы Фаенона движутся беззвучно, но прочитать на них собственное имя несложно. Взгляд голубых глаз ощупывает лицо, словно перед ними не старый друг, а ожившая легенда или неизвестная ранее форма жизни. Мидей стойко выдерживает осмотр, только скрещивает руки на груди, принимая закрытую позу, и ждёт чего-то большего. Впрочем, Фаенон не торопится, тушуется под прямым ответным взглядом, переминается с ноги на ногу и прячет ладони в карманах толстовки. — Я не хотел… — мямлит Фаенон, отворачивает лицо и вжимает голову в плечи. — Не хотел сталкерить? Или может сбегать, не дав мне и слова сказать после всего, что произошло? — Мидей поднимает бровь. Признаться, он ждал от себя меньшего спокойствия. Представляя их следующую встречу, был уверен, что не удержится от рукоприкладства, но яростный запал сошёл и лишь тлел где-то в глубине, не придавая рукам той силы, которая требовалась, чтобы хорошенько съездить Фаенону по лицу. Взамен пришла усталость и какое-то горькое злорадство, а жестокости хватило лишь на слова, от которых Фаенон вздрагивает так, что и никакие кулаки не нужны. — Не хотел попадаться тебе на глаза. Только убедиться, что ты в порядке, — всё же находится Фаенон, колупая грязь под ногой измазанным носком кеда. — Убедился? — яда в голосе так мало, что Мидей сам себе удивляется. Только усталость сковывает связки. Или это дождь и его холод, обнимающий плечи и стекающий по голым рукам? Мидей не к месту думает о солнце, о его мягких лучах и тепле, которого сейчас так недостаёт. Хватило бы даже того маленького, что светится в голубой радужке, рассекая её лучами, но Фаенон не смотрит, гипнотизирует своими лучами землю, лишая Мидея тепла, и тучи сгущаются. — Да, — Фаенон кивает, отступает, собираясь развернуться и броситься прочь. — Мне лучше уйти. Мидей оказывается быстрее, перехватывая его за запястье. — Нет смысла сбегать, если тебе не хватает воли держать себя от меня подальше. Так они и замирают. Промокшее. Опустошённые. Холодное запястье в горячей ладони Мидея. Фаенон не вырывается, только сутулится и опускает лицо, рассматривая их руки. — Отпусти, — тихо, жалобно, больше похоже на скулёж, чем на требование. Мидей крепче сжимает ладонь. — Нет. — Пойми, я делаю это для тебя. Я… Что там Мидей должен понимать, он знать не желает. Все требуют от него какого-то блядского понимания, но кто бы хоть раз выслушал самого Мидея. — Ты делаешь это для себя, — отрезает Мидей, и запястье Фаенона вздрагивает, покрывается слабыми мурашками. — Хочешь сбежать от последствий, как последний шакал. Где же наш золотой мальчик-спаситель? — Я спасаю тебя от себя, — слишком слабое сопротивление, чтобы заставить Мидея сдать позиции. По правде сказать, у Фаенона нет и никогда не было того, что могло бы помочь переломить Мидея. Ни уверенности, ни выдержки, только слепая вера в правильность собственных решений. — Думаешь, я нуждаюсь в спасении? Думаешь, одна феромоновая встряска убьёт меня? — Мидей щурится, понижая тон до прямой агрессии. Фаенон, наконец, прекращает гипнотизировать их руки, поднимая взгляд. Мидей вскидывает подбородок. Плевать, что внутри он действительно чувствует себя поломанным до основания. Держать лицо — навык, который не уходит с болью, а лишь укрепляется. Какую бы слабость ни искал Фаенон в его глазах, он её не найдёт. У Мидея закалка воина, воспитанного самой героической из женщин, такие как он, не сдаются, даже принимая в спину клинок. — Идём… домой, — Мидей слегка медлит, заново пробуя слово на вкус. Может ли он назвать свою квартиру домом для Фаенона? Чужих шмоток в шкафу едва ли не больше, чем собственных, две зубные щётки в стакане, два полотенца и две игровые консоли. Любимая кружка Фаенона в мойке и его чахлый цветок на подоконнике, который за недели молчания Мидей уж точно добил. У Фаенона был свой дом, но, наверное, правильным будет сказать, что он уже давно переехал, даже если никто не объявлял об этом официально. — Хватит тебе уже бегать от меня. Мидей тянет за запястье, и Фаенон подаётся. Не рвётся, как обычно, в тёплые стены, но и не сопротивляется, нелепо переставляя ноги, словно сейчас в них же и запутается, растянувшись на асфальте в грязной луже. Может тогда у Мидея появится возможность и желание его утопить? Было бы неплохо вернуть ту злость, которую он чувствовал, сбивая ноги в поисках придурка, но в реальности Мидей ощущает только облегчение. Конец беготне по кругу, только вот… Фаенон же не сдастся так просто? Стоит ждать, что он снова что-то выкинет, пока считает, что его решение «не быть рядом» правильное. У Мидея есть лишь один вечер, чтобы создать в голове Фаенона альтернативу, иначе — новое пустое утро в пустой постели. Жаль, что раньше Мидей не предпочитал ролевые игры с наручниками, сейчас бы они пригодились, можно было бы приковать Фаенона к кровати и не выпускать до скончания времён. В квартире сухо и светло. Тепло обдаёт кожу, которая не ощущалась продрогшей, пока контраст температур не открыл разницу. Сколько Фаенон простоял под этим ледяным дождём? Должно быть долго, с его одежды тут же натекает лужа, кеды хлюпают и оставляют грязные разводы. Мидей закрывает дверь на ключ и убирает его вглубь своего промокшего кармана. Сгорбленная спина перед ним замирает и не двигается, только капает водой. Так Фаенон кажется ниже. Мидей смотрит на изгиб его шейных позвонков, на прилипшие к коже пряди волос, и, кажется, чувствует что-то кроме злости и упрямой гордости. Он скучал. Скучал так сильно, что ему бы сейчас не стоять столбом, прижимаясь лопатками к входной двери, а броситься вперед и растерзать бледную шею, впиться клыками в самое мясо, клеймить и заставить выть также, как хотелось самому. Мидей не делает ничего из этого, он давит желание к насилию, бросается не к чужой шее, а лишь словами. — Раздевайся и вали в ванную отогреваться, пока не стало херово, — Мидей делает то, что умеет. Приказывает, даже если это не очень уместно, но его тактика работает. Плечи Фаенона оживают. Он не оборачивается, но стаскивает хлюпающий кроссовок с ноги один об другой. Все его движения — как в замедленной съёмке, тягучие, заторможенные, напитанные водой и усталостью. Мидей его не жалеет, лишь подталкивает в спину, когда обувь раскидывается по полу так, как в этом доме не принято.