Солнечный ожог третьей степени

Шум воды просачивается в щель между полом и дверью в ванную. Хорошо. Всё так, как и должно быть. Фаенон дома. От этой мысли маленькая деталь пазла в груди встаёт на место, и картина из смешанных эмоций становится чуть доступнее для понимания. Казалось, за время разлуки Мидей успел осознать всю степень своей зависимости, но, только вернув потерянное, он ощутил, насколько глубокой оказалась рана и как много сил было растрачено в погоне. Руки дрожат, кажутся слабыми, и дело тут совсем не в холоде дождя, под которым он успел промокнуть. Слабости Мидей не терпит, сжимает кулаки, пока злость медленно пробуждается в груди. Она — крошечный уголёк, оброненный в сухом осеннем лесу. Скромный и незаметный, но грозящий превратиться во что-то неукротимое, что оставит после себя только выжженную пустыню. Такую злость Мидей в себе ненавидит: она разрушает всё, даже самое ценное и дорогое. Он надеется, что у Фаенона найдётся достаточно слов, чтобы не дать пожару спалить их обоих. Пара глубоких вдохов-выдохов на время притупляют эмоции, унимают дрожь в ладонях, позволяя Мидею сосредоточиться на чём-то насущном, более приоритетном, чем глубокая обида, пытающаяся раздробить ему рёбра изнутри. Вначале стоит переодеться, снять промокшие шмотки и найти домашнюю одежду для Фаенона. Что, признаться, несложно, ведь добрая половина гардероба уже давно забилась чужими тряпками. Этим Мидей и займётся: простыми мирскими делами, чтобы отсрочить хоть на пару минут неизбежное самоистязание, которое предстоит пережить в попытке расставить по полочкам все шаткие аспекты их резко изменившихся отношений. Наверное, об этом стоило думать раньше, подготовить себя к диалогу, разжиться аргументами, но Мидей был слишком поглощён погоней и желанием вытащить Фаенона из норы, где тот окопался. Нехватка и острое ощущение потери гнали вперёд, не позволяя замедлиться и представить, что он будет делать и как говорить, когда дыра в груди заполнится. Мидей не наивен, но признаёт — внутренне он верил, что всё между ними встанет на круги своя, снова будет простым и лёгким. Легко не стало. Проще — тем более. Светлый комок шерсти выкатывается из спальни, стоит только Мидею открыть дверь. Химера бьётся о ноги со всего размаху, цепляется рожком за штанину и падает, нелепо взмахивая лапками, но тут же подскакивает и несётся к ванной. — Ты чего буянишь? — недоумевает Мидей, наблюдая, как светло-серая шерсть на загривке встаёт дыбом, и химера принимается громко рычать на дверь. Или точнее — на того, кто за дверью. Мидей никогда не обращал внимания, но сейчас понимает: он не видел, чтобы химеры или вообще какие-либо животные ластились к Фаенону. Это странно. К Мидею, например, липнут все кошачьи, каждая бродяжка стремится заскочить на колени и радостно помурчать. Химерам он тоже нравится, но химерам нравятся все люди без исключения. Кроме Фаенона. — Не заслуживает он такой бурной реакции, — пытается успокоить химеру Мидей, но стоит ему сделать шаг в сторону двери, как малыш встаёт между ним и ванной, не подпуская ближе. Ощетинивается и широко расставляет лапы, преграждая дорогу. Защищает? Химеры — более чуткие к запахам существа, они легко распознают человека, даже если скрывать свои феромоны. Нового питомца Мидея, очевидно, тоже не подводит обоняние. Химера чует — опасность притаилась прямо за дверью. Но чем могут помочь эти маленькие лапки, когда Мидей сам рвётся в объятия самого опасного существа на земле, напрочь позабыв о ценности собственной шкуры? — А я ведь тоже хищник, но меня ты не боишься, — присаживается на корточки Мидей и приглаживает вздыбленную шерсть. Химера утробно урчит и жмётся к ладони. Маленькое, дрожащее, но бойкое существо. У него нет сил защитить Мидея от самого себя. *** — Полотенце и одежда, — сухо сообщает Мидей, проходя в ванную. Химеру он запер во избежание эксцессов, и теперь никто не мешает ему открыть дверь и войти внутрь. Фаенон сидит в глубокой ванне, и Мидей может видеть только часть обнажённой спины и напрягшийся разлёт плеч. Им много раз доводилось видеть друг друга без одежды, в конце концов, они ходили в один зал, тренировались вместе и часто после мылись в противоположных кабинках общественных душевых, чтобы удобнее было переговариваться. Но ведь всё дело в контексте, верно? Мидей и сейчас не чувствует неловкости, но что-то он точно чувствует. Что-то тёмное. Вязкое. Горькое. Так сильно отдающее разочарованием. Не так он хотел увидеть тело Фаенона без контекста спортивного зала. Это должна быть спальня, сбитые простыни и жаркое дыхание на ухо. Или та же блядская ванная и влажные губы близко-близко, тёплые ладони в потяжелевших от воды волосах и томная, медленная страсть. Ничего из этого уже не случится, скорее всего, никогда. Любая страсть между ними грозит Мидею разрывом аорты или чего похуже. Тошно. От всего тошно. От жалкой позы Фаенона в особенности: тот сидит голой жопой на дне ванны, прижимает колени к груди, опустив между ними голову. Побитый жизнью щенок, не решающийся поднять взгляд на того, кто его подобрал. Низко висящий душ извергает ровный поток воды на его ноги, и совсем не исполняет заданной функции. — HKS, — шипит Мидей, как рассерженный кот, подходя ближе. Опускает принесённые вещи на низкий табурет и наклоняется к ванной, чтобы перекрыть слив и переключить воду на кран. — Забыл, как пользоваться ванной, пока вёл образ жизни уличной псины? Фаенон от слов вздрагивает, но не поднимает лица, только сильнее обхватывает руками колени и впивается пальцами в кожу так, что та бледнеет. От потери горячей воды, которая набирается слишком медленно, его плечи начинают дрожать. Мидей разворачивает пушистое полотенце и подходит сзади, чтобы набросить сверху на продрогшую кожу. Что в нём говорит в этот момент, Мидей и сам не знает, но это точно не забота. Он просто не хочет лечить придурка после. Однако это совсем не объясняет, почему ладони задерживаются на плечах дольше положенного. Безвольные, враз потерявшие силу, они опускаются, как обезвоженные листья с деревьев по осени. — Ты злишься, — голос Фаенона тихий, едва различимый за шумом воды. Его ледяные пальцы накрывают ладони Мидея, и контраст температур бьёт по телу сильнее той бури, что разверзается в груди. Мидей разрывает холодное прикосновение и быстрее, чем успевает осмыслить, впивается пальцами в мокрые волосы Фаенона, оттягивает назад, заставляя запрокинуть голову и открыть лицо. — Конечно, блять, я злюсь, — рычит Мидей. Его природное начало всё так же спит, но опасный, звериный рык прорывается наружу, выдавая его суть. Он зол так, что хочет придушить Фаенона на месте голыми руками и совсем не способен контролировать это желание. Ладонь ложится под челюстью, сдавливает в смертельной хватке, но Фаенон даже не дёргается, только молча смотрит снизу вверх с покорным смирением висельника перед казнью. Смотрит так, как не должен смотреть тот Фаенон, которого Мидей знает. И что-то в груди надрывается, с треском ломается на множество мелких частей и заставляет Мидея упасть на колени, схватиться за слабые, холодные плечи, уткнувшись лицом в изгиб шеи. — Ненавижу, — срывается с губ и звучит так жалко, как Мидею не по рангу. Кого из них он ненавидит на самом деле, Мидей предпочитает не думать, только стискивает чужие плечи до боли в пальцах, и не говорит ничего больше из того сложного и горького, что хотел бы прокричать в лицо. Фаенон тоже молчит. Накрывает его руки ладонями — снова — и прижимается щекой к виску. Запах его кожи, такой знакомый и тёплый, как солнечные лучи на рассвете, забивается в лёгкие и мешает дышать. Фаенон гладит запястья, скользит по тыльной стороне ладоней, переплетает их пальцы. Холод и тепло. Руки Мидея снова начинают дрожать, а выть хочется всё больше и всё отчаяннее. Дыхание, сбитое и шумное, касается виска. Едва ощутимый, призрачный поцелуй остаётся на волосах, проникает под кожу и раздрабливает Мидею череп в щепки. Ломает так, как не ломает даже наркоманов в отсутствие дозы. Оказывается, нет в Мидее той силы, что могла бы спасти его от распада и смывающей всё волны чувств. Он хочет убить Фаенона, и никогда о нём больше не вспоминать. Он хочет убить себя, и никогда больше не чувствовать. Он хочет больше не знать Фаенона. Он хочет его (на)всегда. И этого слишком много, чтобы оставаться в здравом сознании. Мидей разрывает объятия и уходит раньше, чем Фаенон добьёт его ещё одним поцелуем. *** Кухня — родное место, даже когда на ней ничего не шкварчит и не кипит. Маленькая клетка на карте вселенной, где всё подстроено под Мидея настолько идеально, что успокаивает одним этим фактом. Сюда он сбегает, когда надо снова найти в глубине тела ресурс. Мидей опускает локти на островок разделочного стола и роняет лицо в ладони. У него внутри кипит так много, что пар уже давит изнутри на стенки рёбер, обжигает лёгкие, желудок, печень — всё. Грозит вырваться взрывом и разнести запёкшиеся ошмётки плоти по полу и стенам. Мидей не знает, как выпустить это наружу, как перестать метаться зверем, скованным мышцами и кровеносными сосудами, натянутыми до предела нервами. Наверное, так и должно быть: когда тратишь на дело много сил, всегда наступает откат. За любым отливом следует неизбежный прилив, но у Мидея внутри грёбаное цунами, приближающееся к подножью его годами строившегося города. Шлёпанье босых ног позади тихое и осторожное. Мидей раздвигает пальцы и смотрит сквозь них. Рисунок камня на столешнице кажется смазанным и нечётки, то ли оттого, что всё перед глазами плывёт, то ли стоило включить свет. Лампочка горит лишь в коридоре, и теперь тень стоящего позади Фаенона перекрывает его собственную. Символично. Как хорошо, что в символы и знаки Мидей не верит. — Я должен... Мидей оборачивается резко, и Фаенон проглатывает слова под прямым взглядом. Меньше всего хочется слушать про долженствование. Они много чего должны. Должны не врать друг другу, должны не сбегать, должны не любить друг друга, должны быть просто хорошими друзьями. Поддерживающими, искренними, но точно не желающими. Ни с одним этим пунктом они не справились. Они пиздецки плохи в исполнении собственного долга. — Оправдания закончились? — голос подводит Мидея, опускается так низко, как предупреждающий рык зверя перед прыжком на врага. Фаенон не враг, но растерзать его хочется также сильно. — Придётся тебе подтереться твоим званием лучшего оратора Рощи. Фаенон плотно смыкает губы и отводит взгляд. Мидей говорит глупости, но ничего другого в себе не находит. Ему кажется, если открыть рот для произнесения хоть чего-то стоящего, то повисшая между ними пелена разорвётся и в мир выплеснется всё то, что у Мидея пока хватает сил держать в себе. — Я не умею читать речи перед тем, кого люблю, — тихо выдыхает Фаенон. Его губы едва движутся, и слова выходят смазанными и нечёткими, но попадают прямо в цель. Давят на рану, от которой сеткой расходятся трещины по напускному спокойствию. Мидей не собирается испытывать вины за то, что делает. Удар, поставленный и сильный прилетает Фаенону прямо в челюсть, и тот отшатывается, но Мидей его не отпускает. Хватает за грудки и притягивает к себе. Кровь тонкой струйкой стекает по подбородку из разбитой губы, чертит рваную рану на бледной коже Фаенона. К утру нальётся синяк, но Мидею не жаль, он хотел это сделать с того самого момента, когда обнаружил, что номер Фаенона заблокирован. Так что да, он получает истинное удовольствие от созерцания крови на несчастном лице. Фаенон жмурится, опускает глаза и не смотрит, чем ещё больше распаляет яростный пожар в груди. Мидей толкает его спиной к столешнице, ставит по обе стороны руки, не позволяя сбежать, и приближает своё лицо так близко, что дыхание смешивается, а черты Фаенона кажутся нечёткими. Есть ещё одна вещь, которую Мидей давно хотел сделать и от которой Фаенон с присущей ему изворотливостью сбегал. — Ты не будешь целовать того, кто не хочет этого. Ты не такой, — едва слышно выдыхает Фаенон, отворачивая лицо в сторону, и губы Мидея сталкиваются с медленно наливающейся синяком челюстью. — Не такой, — соглашается Мидей. От его дыхания кожа Фаенона на шее покрывается мурашками. Он вздрагивает, словно Мидей его снова ударил. — Но ты хочешь. Ладонь ложится под челюстью. Мидей большим пальцем крепко надавливает на выпирающий уголок кости, поворачивая лицо Фаенона обратно к себе, и сопротивление такое слабое, что переломить его не составляет труда. Не так представлял себе Мидей их первый поцелуй, но всегда знал, что он будет с привкусом крови. Так и получается. Медь оседает на кончике языка, стоит только коснуться губ. Они прохладные, так и не отогрелись после осеннего ливня, и совсем недвижимые. Фаенон нарочно сжимает зубы, натужно дышит через нос, но не сопротивляется по-настоящему, чем только заводит. Он мог бы оттолкнуть Мидея, и Мидей бы даже позволил, но Фаенон его не отталкивает. Это доводит до черты. Распаляет всё то огненное и жаркое, что только есть внутри, заставляя нервы сгорать и рассыпаться пеплом. Мидей с силой вжимает Фаенона поясницей в столешницу, не давая шанса на побег, и целует так, как не целуют объект любви. С напором и жадностью. Со злостью и ненавистью. Кусая губы и сжимая мокрые волосы в кулаке до боли и тихого скулежа Фаенона. Мидею его не жалко. Мидею не жалко даже себя, хоть насильственный кровавый поцелуй ломает его не меньше. Пусть так. Не в его привычке отступать в бою, ничто, кроме смерти, не способно остановить его. Ничто, кроме смерти и ладони Фаенона, лёгшей на грудь. Она не давит, но Мидей чувствует её напор глубоко под рёбрами. Это что-то на уровне инстинктов, чему противиться невозможно. — Ничего не может быть между нами, пойми, — выдыхает Фаенон, и его губы настолько близко, что Мидей ловит их призрачное тепло, а голубизна глаз расширяется и кажется столь же всеобъемлющей, как небо над Охемой. — Я не позволю тебе разрушить себя, даже если ты этого хочешь. Тяжёлый выдох срывается с губ Фаенона, и светлые ресницы скрывают его глаза. Он прижимается лбом ко лбу Мидея, его мокрая чёлка липнет к коже, холодит и капает водой на щёки. Фаенон стирает капли большими пальцами, обхватывая лицо Мидея, и в этом простом жесте так много желания и тоски, что внутри щемит. Хочется поддаться тихому голосу, остаться теплом на кончиках прохладных пальцев, но сопротивление в Мидее всегда было сильнее любого желания. — Всё может быть, но ты не даёшь этому случиться, — Мидей не позволяет голосу подняться выше шёпота губы в губы. Мгновение между ними хрупкое, сотканное из мягких касаний Фаенона и его близости. Подобное сложилось лишь раз, и тогда всё тоже окончилось несостоявшимся поцелуем. Мидей хорошо помнит разочарование и горечь, что заполнили его от пяток до кончиков волос. Больше такого не будет. — Я энигма, Мидей. Если бы это можно было изменить, я бы отдал всё, что у меня есть, и был бы с тобой, но я не могу. Фаенону правда жаль — это слышится в голосе, ощущается в том, как одержимо он гладит лицо Мидея, как глухо и сильно бьётся его сердце прямо в грудную клетку напротив. Только вот Мидею посрать. Ему тоже больно, но он не собирается останавливаться на полпути, чтобы потом жалеть. Он не хочет, лёжа ночью в кровати с обручальным кольцом на пальце, вспоминать о том, кто когда-то был для него ближе всех на свете. Лучше сгореть в пламени пожара, чем вечно довольствоваться теплом от крохотной свечи. — Мне всё равно, кто ты, — упрямо выдыхает Мидей. Ресницы Фаенона вздрагивают, открывают глубокую голубую пропасть его глаз. В таком цвете нельзя утопиться, но Мидей тонет, когда Фаенон резко подаётся вперёд, меняя их местами. Теперь уже Мидея вжимают в край разделочного стола до боли в пояснице. Ладонь Фаенона мягко вплетается в распущенные волосы, гладит по коже, чтобы после крепко сжать у самых корней. И Мидей чувствует ЭТО. Власть. Непоколебимая и жестокая удерживает на месте, спускается горячей волной и оседает меж позвонков. Мидей понимает: он не сможет вырваться, даже если очень захочет. Суставы не двигаются, каменеют, и тело ослабевает всё сильнее с каждой секундой, что Фаенон его держит. И это без всяких феромонов. От Фаенона пахнет так же, как и всегда: ровно, только естественным запахом кожи и средств. Но всё так напоминает ночь, что сломала между ними хлипкую грань нормальности, за которую они держались, как за спасательный круг. — На это тебе тоже всё равно? Ты сможешь жить с этим, Мидеймос? — жар чужого дыхания обжигает губы, и глаза напротив блестят опасно и жадно, словно Фаенон хочет поглотить его целиком. — Я могу приказать что угодно, и тебе придётся склонить голову. Первое желание инстинктивное и неверное — вырваться, оскалиться и зарычать. Сделать всё, чтобы освободиться от чужой власти, несмотря на угрозу. Зверь внутри Мидея молчит, но инстинкты никуда не деваются, они кричат спасаться, даже если в крови стынет осознание невозможности побега. Мидей глушит этот порыв, его воля сильнее. Так его учили, и так он жил. Дающий место инстинктам — не более, чем животное, место которому в клетке. Мидей же человек, он может сопротивляться природе, какой бы сильной та ни была. Всё, что ему нужно, — лишь пара тройка длинных вдохов, вносящих ясность в сознание, и воля, заточенная несгибаемой рукой его матери до состояния клинка. Фаенон никогда не проворачивал подобного с ним. Не пользовался положением, хотя мог. Фаенон уважал его волю и его свободу, независимо от собственного мнения, и никогда не позволял в себе сомневаться. Сейчас он — лишь загнанный в угол щенок, боящийся будущего. Стремится показать зубы и даже укусить, чтобы выглядеть грозным. Мидей его оскалу не верит, и вместо того, чтобы рыпнуться или попросить отпустить, позволяет чужой власти взять контроль. С длинным выдохом он расслабляет каждую мышцу в теле, обмякая в руках Фаенона. Мидей доверит ему даже собственную жизнь, если это нужно. — Ты можешь приказать мне что угодно, — соглашается Мидей, губы едва слушаются под чужим напором, но его усилий хватает, чтобы подчинить себе хотя бы собственные связки. — Но ты не хочешь, и в этом вся суть. Хватка в волосах ослабевает, ладонь Фаенона медленно стекает на спину, и он с каким-то обречённым стоном роняет голову на плечо Мидея, крепко прижимая к себе его тело. — Почему ты так рвёшься туда, где тебе будет плохо, — голос Фаенона оседает теплом и вибрацией на коже. Остаточное ощущение власти над телом всё ещё бродит по крови и мешает быть полностью свободным в движениях и порывах. Мидею приходится на мгновение сосредоточить всё своё внимание не на человеке, жмущемуся к нему в поисках утешения, а на собственных руках, чтобы поднять их и дать то, что Фаенону сейчас нужно — объятия. Крепкие и гораздо более дружеские, чем те, что предназначаются любовникам и которые предпочёл бы сейчас сам Мидей. — Мне никогда не было с тобой плохо, — слова даются Мидею с трудом. Он не был хорош в этом. В поддержке, в утешении, в надежде. И признаться честно, поноси́ть Фаенона он любил порой больше, чем его самого. Так просто сложилось, недовольство Мидея было поводом для контакта более близкого, чем это позволялось, и они оба этим пользовались. Очевидно, им понадобится перестройка, чтобы удержаться на шатком плоту отношений. Как же это смешно. Мидей был флагом надежды для собственного народа, гордо водружённым во главе процессии в лучшее будущее, но всё это — лишь обман, ведь у него не было слов, чтобы вселить веру даже в одного человека. Есть только воля стоять до конца, но Фаенона это, кажется, трогает. Он поднимает голову, касается печальным взглядом лица, и Мидей видит — Фаенон сдаётся его напору. Маска трагичной уверенности трещит и осыпается к ногам. — А что будет тогда с твоей мечтой? — слабость сквозит в голосе Фаенона. Его пальцы снова ложатся на скулы Мидея, нежно, почти трепетно оглаживают алый символ на щеке, словно он не может прекратить касаться, раз позволив себе это. — Ты ведь всегда хотел семью. Детей. Со мной у тебя не будет ничего из этого. Это последние аргументы — понимает Мидей, и ответ на них уже успел сформироваться в его голове задолго до этого разговора. — В паре из двух альф дети тоже не предусмотрены, но меня это не остановило, — просто говорит Мидей. Он много о чём мечтал, будучи юнцом. Ему, несомненно, нравилась традиционная картинка с пропагандистских плакатов Кремноса, семейственность была частью его такой же неотъемлемой, как дыхание или сон, но он давно прекратил ставить себе рамки. Если в его судьбе предначертано остаться с выбранном человеком наедине, то так тому и быть. Мидей примет это, как принимает всё в своей жизни. В конце концов, он видел куда более трагичные примеры. Он сам был таким примером. — Мне никак не убедить тебя изменить решение? Неужели ты правда готов проходить всё это ради меня? Я ведь... Мидей отрицательно качает головой. Он не хочет слушать, что о себе думает Фаенон, потому что думает он неправильно. — Не ради тебя, — жёстко поправляет его Мидей. — Ради себя. Я не хочу жалеть. Болезненная усмешка искажает Фаенона, и такое выражение ему не идёт. Оно разом стирает всю красоту его черт, ожесточает лицо, которое для этого не создано. — Ты будешь, — словами Фаенон припечатывает, как решением безапелляционного суда. Мидей с ним согласен. Он знает, что будет жалеть о принятом таким образом решении, но не попробовать не может. Это равносильно измене самому себе. Мидей просто надеется, что в конце они не будут ненавидеть друг друга так уж сильно и смогут сохранить благодарность за годы, проведённые вместе, хотя вероятность этого очень мала. Однажды кто-то из них не выдержит вечного хождения по грани. Неизбежный, закономерный итог. Мидей видит его также чётко, как лицо Фаенона напротив, но говорит совсем другое. — Может быть, но мои сожаления принадлежат лишь мне. Фаенон выдыхает. Длинно и напряжённо, ход мысли отражается на его лице, но Мидею не нужно слышать его мысли, чтобы знать, к какому выводу он придёт. Крепкая хватка ладоней на щеках почти болезненная, но жаждущая, не становится сюрпризом. — Я, блять, люблю тебя за это, ты знаешь? Мидей кивает, приближаясь к его лицу. Он знает. Фаенон любит в нём именно этот напор, и в этом его проклятье. Он никогда не смог бы найти себе кого-то покладистого и лёгкого. И это в нём любит уже Мидей. Так и замыкается круг их взаимной одержимости. Ядовитая змея кусает себя же за хвост. — Останься, — в голосе Мидея нет ни просьбы, ни предложения. Он не оставляет Фаенону ни малейшей лазейки для выбора, и это оказывается самым правильным, потому что именно таким Мидей нравится ему больше всего. Бескомпромиссным и даже жестоким в своём умении править чужими судьбами. — Ты вынуждаешь меня слушаться твоего приказа, — с лёгким укором отзывается Фаенон, но глаза его разгораются, а дыхание сбивается, касаясь губ Мидея. — И буду делать это всегда. Мидей подаётся вперёд первым, потому что знает — у вечно инициативного Фаенона сейчас не хватит смелости. Теплота оседает на губах, и в этот раз Фаенон не противится.