Мы - твое проклятие

      Из сети девушку освобождают в пещере, мрак которой освещает лишь фонарь. Тут столько паутины, что сперва кажется, что она заброшена, но на самом деле в коконах полно добычи. Хозяин логова складывает тут еду и, вероятно, где-то спит, это — комфортное жилище, обустроенное под потребности паука. Там, где еще чернеет камень, криво и едва заметно выцарапаны символы. Тот самый перевернутый треугольник. Можно подумать, это защитит от теней? Хм, должно быть, раз добычу никто не трогает в отсутствие арахнида.       — Мы… — Голос Кар’ниса стал менее рваным, видимо, снова блеснуло сознание. — Потеряли контроль. Нам нужно время. Прийти в себя. Остановить его, оставить. Пусть не говорит таких вещей, это ужасно! Мы не можем дать свет, иначе сами умрем. Пока не убедимся, что он не заговорит вновь, оставайся тут.       — Мог бы просто пригласить, не то что бы у меня были варианты, где ночевать.       Он толи проигнорировал, толи не услышал последних слов, удалившись вглубь логова. Макабра осталась одна у входа в пещеру. Основные нити, что ее обездвижили, были сняты, но клочки паутины все еще оставались на одежде. Пальцы коснулись белой пелены. Холодная, но липкая, тоже пахнет кровью, касаясь кожи расползается на пару милиметров, а тогда прилипает, так что сложно отодрать. Девушка закрывает глаза, растворяясь в этом запахе, представляя, как на руке выблескивает белая капля, что вот-вот упадет на губы. Она знает его прикосновение, его запах, а какой он на вкус?       — Отпусти меня, я проведу, пожалуйста, нам надо выбираться от сюда, пока он не пришел в себя!       Женский голос. Откуда? Оглядевшись, гостья понимает, что разговаривает фонарь, точнее то, что сидит в нем. Блуждающий за стеклом огонек оказывается чем-то, похожим на фею, то, с чем ее сравнивал паук. Пикси, ну конечно, а что, обычная свечка отогнала бы монстров?       — Если мы сейчас уйдем, он не сможет выйти из пещеры и умрет. — Отвечает Макабра, пристально наблюдая за фонарем. Кар’нисс оставил его здесь, будто бы… Хотел, чтобы она забрала?       — Он не стоит жалости. То, что с ним сотворила его богиня, не ошибка, а наказание. Он безумен, и служит такому же безумцу — Абсолюту. Они не несут ничего, кроме хаоса и разрушения, плена и страданий. Пожалуйста, освободи меня из фонаря. Если никто не остановит его «Госпожу» весь мир превратится в теневые земли!       — Нет. — Все так же спокойно отвечает девушка. — Я совершенно не знаю здешних богов, но знаю, что он спас мне жизнь, не могу с ним так поступить.       На утро арахнид выбирается ко входу, готовый выйти на встречу теням. Он никогда не осмелился бы — две из его граней так точно — добровольно отдать жизнь тем тварям, но если та мерзавка украла его фонарь… Этого можно было ожидать, но он следовал инстинктам, тому молчаливому не-голосу, так что другие не станут обвинять. Паучья часть совсем уж накрыла разум. Как тогда сказала его новая хозяйка? «Если ты сумеешь одолеть безумие и хорошо мне послужишь, я тебя вознагражу, если же нет, падешь жертвой, как остальные, это ожидаемо».       Но вот что не было ожидаемо — девушка осталась. Она лежала в голубом кругу света от фонаря, свернувшись в калачик. Все еще в его паутине, как он оставил, без капли отвращения к его особенностям. Один клочек белой нити остался на щеке — Кар’нис не помнил, как оплетал лицо. Она сама это сделала? Ей нравится?! Нет! Что за глупость, это просто одна из догадок, та его часть, что еще ждет прощения от Ллос, надеется, будто кто-то вспомнит о былых заслугах.       Заметив его, Долли начинает что-то кричать, будто ее голос способен изгнать Абсолют с проклятых земель. От писка Макабра просыпается, находит его взглядом и спрашивает, как в детстве мать:       — Тебе уже лучше?       Еще вчера он хотел услышать нечто подобное, как и последний десяток лет. Что-то, что будет сказано ему как эльфу, а не жуткому монстру. Но зачем обманывать? Он не эльф, больше нет.       — Мы не любим, когда нас жалеют, мы не жалкие! — Кричит паук, ударив передними лапами о камень. Там остаются трещины, как напоминание о природе чудовища. — Вы видите драйдера и думаете что знаете, за что нас сделали такими, вы не знаете ничего, и ты не знаешь!       И вот ее голос, опять ровный, как водная гладь. Есть ли что-то, способное вывести человеческую девушку из себя?       — Послушай, я и правда не проходила твоего пути, но и на моем были испытания. Это не жалость, нет, в большинстве своем шрамы — результат наших решений, не случайности. Это про понимание. Я не понимаю, за что тебя покалечили, но понимаю, каково это — быть искалеченной. Ты бы хотел спрятать то, что случилось, никогда не вспоминать об этом, но прошлое написало тебе на лбу каждую ошибку, и теперь все видят, как бы ты не прятал, и не относятся к тебе как раньше. Они считают, что ты уродлив, да, а им есть с чем сравнивать? Иногда даже простые слова могут задеть нас, слишком сильно. — Это впервые она повернула руки тыльной стороной и он заметил шрамы. Не чужие. Сама их себе оставила, и то довольно много. Белые, тонкие, так, будто ее тело сплело свой шелк, чтобы зашить края разошедшейся кожи. — Ты пережил это. Стал другим, но сохранил сознание, части себя. Если бы они столкнулись с тем же думаю, большинства из них уже не было бы.       — Ты говоришь так, как будто что-то понимаешь… — Черные глаза прояснились, брови поднялись в удивлении, а тогда вновь опустились, нахмурившись в недоверии. — Мы не верим! Нельзя верить. Слова, мы знаем, слова… Есть те, кто умеет говорить. Хорошо, умно, как будто взаправду. Они лгут, лгут, чтобы ударить в спину!       Но какие-то его части были с этим несогласны. Одна половина осколков твердила что доверие — непозволительная роскошь, другая говорила об обратном. Впрочем, как обычно, они нашли понимание. «Мы есть одно, — думал Кар’нисс, — иногда спорим, но всегда идем одной дорогой.»       Он улыбнулся, оскалив клыки, подогнул лапы, поровнявшись с ней, снял с пояса нож, которым обычно резал сети. Лезвие полоснуло по запястью, оставив крестовину разреза. Из раны тут же потекла густая, почти черная кровь.       — Бери, если хочешь понять. Что с тобой случится, зависит только от богов. Ллос будет угодно, и она даже каплю заставит прорасти, забрав все тело, разум, красоту, силу, все, что имеешь… А может, она убьет тебя, ослепит, или парализует. Мы пережили все. Ослепнуть и прозреть, обретя чужие глаза, лежать неподвижно, пока части плоти отрывают, умереть как один, чтобы родиться в осколках. Она была весьма щедра на наказания, щедра, как никогда к просящим ее о помощи.       Макабра не сказала ничего. Взяла запястье так, словно приглашала старшеклассника на танец. Наверно, он подумал о каких-то заигрываниях у эльфов, если у них этот жест вообще считался интимным. Как бы там ни было, а ОНА вложила в него нечто большее, чем ритуал, и даже если это не считалось проявлением чувств, он понял.       Шершавые губы коснулись раны, язык очертил контуры крестовины. Ее тепло, страсть, с какой она вылизывала рану, заставляли кровь рваться наружу. Гостья зажмурилась, придерживая его, не давая отпрянуть, пока не закончит свой поцелуй. Ему правда показалось, что часть проклятия оставила тело, и что он… Даже стал чуть симпатичнее изуродованного паука.       Наконец отринув от раны, Макабра облизнула губы.       — Иногда мы бываем сильнее и смелее, чем кажемся самими себе.       Жгучее чувство единения, хотя бы крошечной наполнености им, сменилось острой болью, будто нож упал в желудок, и теперь разлетелся на множество осколков. По щекам покатились слезы, оставляя красные дорожки, левый глаз увидел вспышку и погас. Она упала на колени, чувствуя, как огонь растекается по сетке сосудов, образуя на лице черную паутину. Наконец девушка вновь посмотрела на мир, думая, что теперь видит лишь его половину, но, как оказалось, намного больше.       Поврежденная глазница улавливала нечто. Сущности. Не тени, что приследовали ее, еще хуже. Эти не боялись лунного фонаря и не молчали. Они говорили. Говорили вещи, знакомые с детства. Идиотские насмешки, ее собственные неуверенные высказывания по поводу внешности, поступков, решений. В этих уродцах можно было увидеть школьников, что давно уже работали, и уж тчоно не могли разгуливать по чужому миру. Они приближались к ней, словно толпа бездумных зомби, шипели и истекали слюной. Сделав глубокий вдох, Макабра выставляет ладонь вперед. Это — важная часть ее истории, нельзя отрицать того, как каждый удар повлиял на ребенка, сделав ту, что есть сейчас. Однако, они уже повлияли, и ничего боле сделать не могут. Все прожито, пройдено, решено, и больше не может указывать ей и требовать каких-либо действий.       Карни’сс завороженно наблюдает. Те, что обычно прыгали на него, грозязь разорвать душу, застыли перед ладонью. Будто бы она знает, что не могут подойти, и говорит им этим жестом: моя воля — закон. Одно лишь знание заставляет сущностей отступить. Не исчезнуть, однако же ослабнуть, и не лезть под ноги, отвлекая и теребя сознание.       — Если не можешь победить сделай так, чтобы не навредили. — Говорит она, хватая фонарь. Заветный талисман оказывается у него в руках прежде, чем арахнид успевает ответить.       — Мы… ошибались. — Шипит он, с тенью раскаянья. — Нас просили вести паломников к Лунной башне. Сегодня. Пойдешь с нами. Часть из них хотят выйти из этих земель. Нести наше слово дальше. Они возьмут с собой. Мы прикажем, такова будет плата. Там безопасно.       — А если я не захочу идти с ними?       Девушка делает шаг к нему и что-то внутри вздрагивает. Мозг снова рисует фигуру Макабры, оплетенную сетью в его логове. Он может представить, как удержит ее, спрятав в лабиринте шелка, но никак не сидящую рядом гостью, которая видит выход и говорит «не хочу». Осколки говорят, это хорошо. Не оставаться тут одним хорошо. Касаться человеческой кожи, скользя под одежду, хорошо. Однако если подумать о ее судьбе…       — Ты не можешь оставаться тут. Еда — только трупы и насекомые, вокруг лес, пусто, нежити полно. Мы не имеем выбора, твой… возможно еще есть.