Наследие Platinum

      После ухода Разума и Свита в квартире повисла тяжёлая, стыдливая тишина. Уильям сидел, сгорбившись, на табурете, не в силах поднять взгляд на Кирю. Тот молча наблюдал за ним, и его привычно уставшее лицо было теперь наполнено не раздражением, а странной, усталой грустью.       — Простите, — наконец выдохнул Уильям, ломая молчание. — Из-за меня... из-за моего дневника...       — Задним умом все крепки, — отрезал Киря, но без злости. Он подошёл и сел напротив. — Ладно, парень. Хватит прятать глаза. Давай по-честному. Зачем ты на самом деле сюда пришел? Ни один нормальный человек не полез бы добровольно сюда, зная историю своей семьи. Ты что, и правда такой бесстрашный?       Горькая, невесёлая улыбка тронула губы Уильяма.       — Бесстрашный? Я с самого приезда боюсь всего. Теней, озёр... — Он замолчал, собираясь с духом, и посмотрел Кире прямо в глаза. — Мой отец умер. Два месяца назад.       Киря замер. Всё его существо, вся его уставшая поза выразили молчаливый шок.       — Инфаркт, — продолжил Уильям, его голос дрогнул. — Внезапно. Мама...Она всегда была сильной, но это её сломало. Она почти не встаёт с кровати, не ест. Она просто... угасает. Я теряю их обоих.       Он сглотнул ком в горле, пытаясь сохранить самообладание.       — А потом я нашёл её старый дневник. Тот самый. Там она писала о том, что случилось в Бостоне. О Господине Миллере. О сделке. О том, что отец... что он уже однажды обманул смерть. Благодаря вам. Благодаря этому городу. Его странностям.       Уильям умолк, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который Киря видел у его отца много лет назад — смесь отчаяния и фанатичной надежды.       — Я приехал сюда не из любопытства. Я приехал, чтобы найти способ. Любой способ. Повторить это. Вернуть его. Ради мамы. Ради нас. Я собирался пойти в наше старое поместье. Я думал... может, там остались какие-то записи, какие-то намёки от самого Господина Миллера. Всё, что угодно.       Он закончил и опустил голову, будто с него сняли непосильную ношу. Теперь его самая страшная тайна, его самая безумная надежда была выложена перед этим циничным, уставшим человеком, который когда-то знал его отца.       Киря долго молчал, переваривая услышанное. Он смотрел на этого мальчика — такого же отчаявшегося, как когда-то Кассий, ищущего спасения в призраках прошлого.       — Чёрт возьми, — наконец тихо выругался Киря, потирая переносицу. — Так вот оно что. Ты не просто мальчик, попавший в переделку. Ты паломник. Ищешь чудо в самом гнилом месте на земле.       Он тяжело вздохнул.       — Поместье Мордеев... Оно давно заброшено. Константин приказал опечатать его после отъезда твоих родителей. Там нечего искать, Уильям.       — Но я должен попробовать! — в голосе Уильяма снова зазвучала мольба. — Вы же понимаете? Я должен!       Киря смотрел на него, и в его глазах читалась тяжёлая борьба. Он видел в Уильяме не просто проблему, а отголосок старой трагедии, новое воплощение той же безнадёжной надежды, что когда-то двигала и ими всеми.       — Ладно, — Киря поднялся — Но помни — это плохая идея. Одна из самых плохих в моей жизни. А их, поверь, было немало.

...

      Тишина в поместье Мордеев была не просто отсутствием звука. Она была плотной, старой, выдержанной, как вино в погребе, и такой же душной. Воздух пах пылью, затхлостью и едва уловимым, но стойким ароматом духов — тех самых, что любила Мит.       Уильям, подобно тени, скользнул через разбитую дверь в вестибюль. Лунный свет, пробиваясь через запылённые витражные окна, рисовал на паркете призрачные узоры. Его сердце колотилось где-то в горле. Каждый скрип половицы под его ногой отдавался в тишине громовым раскатом.       Именно тогда он их услышал. Тихий, мерный гул. Не один, а несколько. Он замер, прислушиваясь, а потом рискнул заглянуть в гостиную.       Картина, открывшаяся ему, была одновременно жуткой и нелепой. В луче света от окна, на бархатных креслах и прямо на ковре, лежали, сидели и полусидели они. Мит. Пять или шесть. Все в одинаковых белых платьях, все с бледными лицами. На их коленях, на полу вокруг них, лежали книги. Старые фолианты из библиотеки Мордеев, учётные книги, фотоальбомы — всё было разбросано в беспорядке.       Они спали. Одни — свернувшись калачиком, как кошки, другие — откинув головы, с полуоткрытыми ртами. Тихие, синхронные вздохи вырывались из их грудей, создавая тот самый гул, что он слышал. Они не охраняли поместье. Они изучали его. Искали в этих книгах крупицы информации о Кассии, о его привычках, о его прошлом. И теперь, уставшие от чтения, уснули после своего странного бдения.       Уильяму стало не по себе. Это было страшнее, чем прямая угроза. Он видел не монстров, а одержимых, потерявших себя в чужой жизни.       Он должен был уйти. Сейчас же. Но он был так близок. Кабинет отца был всего в конце коридора. Та самая комната, о которой мать писала в дневнике: «…его святилище, его крепость… там он хранил самые сокровенные тайны…»       Шаг. Пауза. Прислушаться. Ещё шаг. Он двигался как тень, боясь потревожить спящих фурий. Казалось, сама пыль под его ногами кричала о его присутствии.       Дверь в кабинет была приоткрыта. Внутри царил идеальный хаос — следы тотального, бессистемного обыска. Кто-то из них уже побывал здесь. Ящики письменного стола были вывернуты, книги сброшены с полок. Сердце Уильяма сжалось. Значит, они уже всё нашли?       Нет. Он вспомнил слова матери. Не в столе. «Он говорил, что лучшие тайны спрятаны на виду… как самый ценный камень в самой пыльной короне…»       Его взгляд упал на камин. Над ним висел огромный портрет его деда, Мордея Старшего, с холодными, пронзительными глазами. В раме, в самом низу, была едва заметная щель. Декоративная панель.       С замиранием сердца Уильям подошёл ближе. Его пальцы нашли крошечный выступ. Лёгкий нажим — и панель бесшумно отъехала в сторону. Внутри, в бархатной нише, лежала тонкая, в кожаном переплёте, книга. Дневник отца.       В этот момент одна из Мит в гостиной громко вздохнула и перевернулась на другой бок. Уильям застыл, не дыша, сжимая в руках драгоценный том. Секунда. Две. Тишина.       Не медля ни мгновения, он бесшумно проскользнул обратно в коридор, на цыпочках миновал спящих тварей и вырвался через чёрный ход на холодный ночной воздух.       Только оказавшись на улице, за высокой оградой поместья, он прислонился к холодному кирпичу и позволил себе дрожать, судорожно сжимая дневник. Он сделал это.