Омеги, гоблины, яйца

Грон копает свою пещеру каждый день, и скоро у них появляется вполне приличная комната с потолками в полный рост и еще немного. Ширины и длины хватает на просторную лежанку. И даже есть отверстие под потолком для свежего воздуха, куда не заливается дождь и проникает немного света. Эги вполне доволен их временным жилищем и, под руководством Грона, выдалбливает ниши в стенах под разные мелочи. Остальные гоблины смотрят на них, как на больных, но не вмешиваются. Только Миран заглядывает, когда все уже готово. — Вы тут не задохнетесь? — сразу же пятится он назад, едва шагнув внутрь. — Не задохнемся, и не намокнем, и ветер не задувает, — довольно перечисляет плюсы Эги. — Я люблю, когда ветер. И чем тут так пахнет? — сморщивается гоблин и выскакивает наружу. Пошмыгав носом, Эги дергает плечами. Пахнет землей, камнем, травой, лошадиным потом от попон и им самим. Ничего необычного. Может еще Грон пукнул? Он мог. — Мы пошли рыбу ловить. Идешь с нами? — зовет Миран. — Пойду. А как вы забредать будете? Вода холодная. — Так, с берега закинем. — Гро-о-он! — орет Эги куда-то отошедшему охотнику. — Помоги нам с бреднем! — Что мне за это будет? — выходит из-за соседнего камня Грон, отряхивая с члена последнюю каплю. — Я тебе дам, — улыбается Эги. — Пошли, где там твой бредень? — расправляет плечи Грон. — Вон туда идти, — указывает направление Миран и придерживает Эги за руку. — Что ты ему обещал такое дать, что он сразу согласился? — Себя, — еще шире улыбается Эги. — Самая ценная валюта для гоблинов. Горы свернут ради хорошего траха. А уж сеть и подавно потаскает. — О-о-о, — тянет Миран и краснеет. В этот день происходит еще два заметных события: Грон ест похлебку из рыбы и ему нравится; ночью объявляются волки, и Грон удачно охотится. Причем в охоте очень помогают собаки, и гоблин задумывается, а не завести ли себе такую. — У Брюта и Ласки скоро родятся щенки. Можете взять одного, — предлагает Миран. — Только его надо обучать. Сможете обучить? Грон отрицательно мотает головой, выпучив глаза, Эги переводит в слова: — Мы будем очень признательны, если вы поможете в обучении. Охотники орды никогда ничего такого не делали. Новый опыт. — Дрю, мы не против? — оборачивается Миран. — Поможем, — соглашается Дрючи. Ему гораздо лучше, течка отступает, только возвращать силы придется еще долго, слишком истощен. Под давлением, Миран все же признается ему, что именно содержал отвар и готов к скандалу, крику, даже битью, но Дрючи только угукает и засыпает. Нету сил на возмущения или все устраивает? Непонятно. Остальные привыкают к обществу Грона. Некоторые держатся подальше, то и дело сбегая к собакам и стаду. Другие, наоборот, присматриваются, изучают. Сам Грон, накрученный Эги, старается вести себя потише, но чем больше глаз вокруг, тем сильнее из него прет альфа. К счастью, не в плане грубости, а словно петух перед курами, он расправляет плечи и непрерывно полирует член, красуясь. Равнинники хихикают, но глаз уже не отводят. А потом, вечером, у костра, Грон начинает рассказывать истории из своей и чужой жизни, и равнинники им буквально очарованы. Даже Эги не знал, что Грон столько знает. Или хорошо придумывает. Некоторые истории слишком уж неправдоподобные, но слушателей устраивают, а он и рад. Эги самодовольно думает, что и из гоблина можно воспитать человека, если постараться. Шутка. Ища, чем бы заняться, Грон роет свою пещеру дальше, вгрызаясь в камень с упорством, достойным лучшего применения; находит какие-то жутко вкусные грибы, растущие под землей; присматривает удобное место ниже по течению речки, где можно расширить русло и устроить переход; отстреливает стаю обнаглевших волков; и помогает вылечить ногу одной из лошадей, расчистив копыто. Равнинники показывают, как они пользуются арканом — длинной веревкой с подвижной петлей, для ловли лошадей или коров. Новое умение увлекает Грона, он тренируется на камне до тех пор, пока не начинает получаться. Потом приходит очередь Эги побыть движущейся целью. Каждый раз, пленив Эги, Грон вылизывает ему запаховые железы на шее и руках, а иногда и в паху. Тогда вылизыванием все не ограничивается, а переходит в полноценный секс. Эги доволен, яйцо довольно, а уж как доволен Грон, просто слов не хватает, сплошное рычание, урчание и смех. Кстати, о яйцах. Похоже, что в этот раз Эги освободится прямо в поле. Не то чтобы его это беспокоило. Уезжая, он предполагал, что так может случиться, сроки подходили. Сейчас уже точно понятно, что вот-вот, и Эги думает, спрятаться или наоборот показать остальным, как это у омег? Остальные, кроме Дрючи, тоже с яйцами, и чем ближе срок, тем им тяжелее. Теперь Эги уверен, что яйцам тоже нужна сперма горных. Что-то есть в ней такое, важное. Из сказок Грона он вытягивает еще одну мысль. Раньше охотники ходили с кочевыми племенами. Или встречались с ними в дороге и не стеснялись перепихнуться. А вот на течку равнинники уходили к горным ордам. Традиция такая. Может кто и обходился одними охотниками, но, в общем и целом, так было не принято. Или горные покупали равнинников разными вещами, которые делали. Украшения, ножи, топоры, прочая необходимая утварь. Волокуши помогали чинить, в конце концов. Потом это все развалилось и всем стало плохо. На весь мир Эги все же не замахивается, а вот улучшить жизнь одного кочевого и одного горного племени намерен. Именно поэтому в разговорах у костра рассказывает, чем занимается дома, выкладывает все, что знает о яйцах и с удивлением узнает кое-что новое. Но, об этом позже. Сейчас его интересует только Грон, и что они могут просто завалиться на землю, примяв высокую траву, и заняться любовью. — Я твой всадник, а ты мой конь, — смеется Эги, усаживаясь верхом на лежащего на спине Грона. — Почему у коня хуй сверху? — спрашивает Грон, а сам придерживает этот самый хуй, помогая Эги опуститься на него. Сперва подставляет два кулака, оставляя свободным меньше половины. Когда Эги осваивает эту длину, Грон убирает один кулак, позволяя сесть глубже. Эги покачивается за счет силы ног, схватив себя одной рукой за мошонку и член, а другой упираясь Грону в грудь. Яйца в животе уже опустились ниже, шейка матки мягкая и безумно чувствительная. Собственный член дергается в руке, и Эги перехватывает его у основания. Кончить быстрее гоблина — это уж слишком. Убрав второй кулак, Грон берет его за бедра у самой задницы, и надавливает, усаживая до упора. Эги видит звезды среди белого дня, мир перестает существовать. — Если я рожу яйцо прямо на тебя, тебе будет очень противно? — спрашивает Эги, лёжа на Гроне. Кончив, он явно запустил процесс родов. Внутри тянет и пульсирует, маленькое яйцо уже точно стоит «в воротах», как в шутку называют омеги шейку матки. Надо бы встать, присесть на корточки, так легче, но двигаться лень. — Нет, рожай, — хихикает Грон. Эги немного напрягается, и яйцо покидает матку. С каждым сокращением мышц оно продвигается к выходу, растягивая кишечник, готовя его к более крупным собратьям. По свежей сперме это проходит особенно легко. — Я чувствую, — вдруг восхищенно выдыхает Грон. Он просовывает руку между их животами и находит яйцо, очерчивает его пальцами. — Хочешь я его из тебя высосу? Такого извращения Эги еще не пробовал. Быстро развернувшись, он двигается ближе к клыкастому лицу и практически садится на него. Довольно хрюкнув, Грон производит проверку языком, а потом буквально присасывается, сдвигая яйцо. От неожиданности Эги поджимается, и яйцо едва не вылетает из него прямо Грону в рот. — Ай! Ты цел? А яйцо? — беспокоится Эги и встает. Игры играми, а безопасность прежде всего. И, ой, за ними наблюдают. Любопытная мордашка Руи, одного из равнинников, торчит из-за пышного куста цветущего донника. — Поймал, — демонстрирует зеленоватое яйцо Грон. — Еще так будем? — Нет. Разобьем еще. Положи вот тут, — указывает Эги на примятую траву перед собой. Следующее яйцо не хочет долго ждать и скользит до самой простаты, где и замирает. Эги приседает и толкает его вперед, оно немного двигается, давит на анус изнутри и отходит обратно. У Эги встает. И начинает капать, растягивая до земли прозрачные нитки. Эги нравится такая игра. Он забывает о Гроне и о притихшем в кустах Руи, с увлечением гоняя яйцо туда-сюда по простате. Когда терпеть уже нет сил, натуживается и с влажным хлюпом выдавливает яйцо на траву к первому, тут же кончая на оба разом. Осталось третье, самое большое, к которому нужно подготовиться. Отойдя в сторонку, Эги прыгает, наклоняется и приседает, затем еще прыгает, гладит себя по животу, возвращается к первым яйцам и останавливается рядом. Большое яйцо идет медленно и туго, даже немного больно в начале. Эги то приседает, то встает, дрочит опавший член, гладит живот, опять приседает. Вздох облегчения показывает, что самое сложное пройдено, матка пуста, остается совсем немного. Эги приседает и уже не встает, то и дело ныряя пальцами в собственный анус. Гладкий конец яйца совсем рядом, он теплый и скользкий от смазки. Эги гладит его и заталкивает внутрь, отдыхает и вновь напрягается, позволяя растянуть себя немного сильнее. Замирает, прислушиваясь к ощущениям, и снова толкает внутрь. Яйцо больше гоблинского члена и толще узла альфы. Оно слишком большое для этого тела и оттого доставляет удовольствие не просто трением или распиранием, а самим фактом своего существования. В Эги срабатывает какой-то древний механизм, заставляющий его любить это яйцо, хотеть оставить его себе навсегда и никогда не расставаться. Одновременно он знает, что стоит тому родиться, и его заберут в неизвестность. Живот напрягается в последний раз, яйцо выскальзывает на траву, Эги кончает, плюхается на задницу, подбирает перемазанные в сперме яйца, обнимает их и плачет. Ничего не понимающий Грон кидается к нему, ощупывает, обнимает, лижет, а Эги плачет все сильнее, уже захлебываясь слезами. Где-то неподалеку всхлипывает Руи и тоже начинает реветь в голос, чем приводит Эги в чувство. — Руи? — окликает его Эги. — Можно я подойду? — Иди, — соглашается Эги и машет рукой, чтобы уж наверняка. Руи буквально влетает в двойные объятия и вдруг цепенеет, глядя на яйца. В звенящей тишине слышен только стрекот цикад, да низкий гуд шмелей. — Почему ты плакал? Тебе больно? — едва слышно спрашивает он. — Мне жалко, — гладит яйцо Эги. — Шаман говорит, что так неправильно, нельзя любить яйца, они не гоблины. Даже младенцы еще не достойны любви. Они могут в любой момент умереть. Любить нужно только тех, кто смог вырасти. А я люблю каждое яйцо, когда оно рождается. — Ты знаешь своих… детей? — Только первых двух, они уже достаточно большие. Они меня не признают за родителя. Как все горные, они считают, что родились в кузнице. По сути, это так и есть. Но сначала их родил я. А как рождаются равнинники? — У костра. Мысль оставить яйца себе появляется мгновенно. Эги смотрит на Грона. — Нет. — Да, — кивает Эги. — Нет, — мотает головой Грон. — Да-а-а-а, — прижимает к себе яйца Эги. — Руи, я хочу, чтобы это яйцо вылупилось тут. — У костра рождаются только равнинники, — предупреждает Руи. — Чудесно, значит его не заберут от меня в гору. Куда идти? Яйца и решение Эги создают короткий, но яркий переполох. Равнинники в шоке, что родить яйца можно вот так просто среди поля, получая удовольствие. Еще больше они удивлены, что Эги намерен вывести яйцо тут. И совсем не понимают, почему горный не протестует. Горный не протестует, потому что его все устраивает. Он уже достаточно насмотрелся на человеческих омег, чтобы понять, насколько для них важны детеныши. Его омега хочет личинку? Без проблем. Куда закопать яйцо? — Почему ты называешь гоблиненка личинкой? — интересуется Эги, когда они ложатся спать. — Потому что из яйца вылупляется личинка, ест, растет, линяет, потом становится похожа на взрослых, — объясняет Грон, оторвавшись от вылизывания его запястий. — О-о-о-о-о, — тянет Эги и пропитывается еще большим нетерпением. Чтобы яйцо вылупилось, придется ждать целых десять дней.