Олимпийский лёд помнит победы

Пётр Гуменник заявил на отборочном турнире в произвольной программе пять четверных прыжков! Пользователь1: Не бережёт наши нервы Петя… Пользователь2: Пойду что ли в церковь схожу, свечку поставлю… Пользователь3: ПЕТЯ, НЕ СМЕЙ! Пользователь4 ответил(-а) Пользователю3: Стратегия!

***

— Пётр Гуменник! «Евгений Онегин». Программа, которую ему оставили на олимпийский сезон. Программа, с которой он 15 февраля 2025 года смог набрать в сумме 314 баллов. Почему бы не доказать сейчас всем, что это не было простой случайностью и что он достоин побороться за первенство на Олимпийских играх? Взгляд скользнул по людям на трибунах. Внизу, рядом с бортиком, стояла Аделия. Она поймала его взгляд и едва заметно кивнула. Без слов — просто напоминание, что всё уже решено. Он едва заметно улыбнулся и встал в начальную позу. Зазвучала музыка. И всё, кроме проката, стало ему безразлично. Первый прыжок — четверной флип — получился сам собой. Пётр не успел о нём подумать, как уже приземлился. Трибуны завизжали. Мой дядя самых честных правил, Когда не в шутку занемог, Он уважать себя заставил И лучше выдумать не мог. Его пример другим наука; Но, боже мой, какая скука С больным сидеть и день и ночь, Не отходя ни шагу прочь! Этот отрывок Пётр вспомнил, когда заходил на следующий прыжок, выполняя красивые хореографические движения руками. Свободная нога упёрлась в лёд. Четверной лутц — в степ-аут. На выезде даже как-то странно крутанулся. Пётр не сбился, продолжил, будто ничего не случилось. Но в этот момент кое-кто едва не подпрыгнул вместо Гуменника. — Блять, — пробормотала Аделия, машинально прижав ладонь ко рту. Она рассчитывала, что её никто не услышит, но, судя по тому, как две девочки рядом прыснули от смеха, услышали все. Четверной риттбергер. В воздухе он будто завис на долю секунды, но приземление оказалось чистым. Правда, Петросян этот выезд показался немного странным. Похоже, Петя уже выдохся. А она из-за этого начала накручивать себя ещё сильнее. Пётр кружился в вальсе с воображаемой женщиной, а в это время послышалось тихое: — Фух… — Аделия! — позвал кто-то с трибун сбоку. Она дёрнулась. Господи, зачем так пугать! Обернулась — какая-то девушка с плакатом махала ей рукой, держа телефон с включённой камерой. — Сфоткаться потом можно? — донеслось сквозь общий гул. Аделия моргнула, растерялась на секунду. — Давайте потом, а то я сейчас поседею, — тяжело вздохнула она. Девушка засмеялась и кивнула, а Аделия снова уставилась на лёд. Каскад из четверного сальхова и тройного тулупа она увидела, но только когда Пётр приземлился со второго прыжка. Выехал очень красиво, легко можно залюбоваться. Пётр вошёл во вращение с прыжка. Опорная нога прямая, корпус наклонён вперёд, свободная нога вытянута в колечко. Однозначно четвёртый уровень. Сначала я молчать хотела; Поверьте: моего стыда Вы не узнали б никогда, Когда б надежду я имела Хоть редко, хоть в неделю раз В деревне нашей видеть вас, Чтоб только слышать ваши речи, Вам слово молвить, и потом Все думать, думать об одном И день и ночь до новой встречи. Но, говорят, вы нелюдим; В глуши, в деревне всё вам скучно, А мы… ничем мы не блестим, Хоть вам и рады простодушно. Дорожка шагов. Как же Пётр в девятом классе возненавидел письмо Татьяны к Онегину… А теперь эти строчки будто зазвучали внутри него, текли по венам вместе с кровью. Когда-то они казались ему бесконечным домашним заданием, пустой зубрёжкой ради хорошей оценки. Ведь Пётр до сих пор помнил, как психовал над этими словами поздно вечером. Спасибо, Александр Сергеевич. А сейчас они стали смыслом, выверенным до слёз. Странно, как меняется восприятие, когда сам становишься старше: чувства, которых боялся, вдруг становятся ближе и гораздо понятнее. Четверной сальхов и двойной аксель. Чисто. Акцент, и музыка меняется. Становится более трагичной, лёд замер в ожидании. Пётр чувствует, как мелодия опускается на плечи тяжёлым грузом, обволакивает тело и тянет мысли внутрь себя. Каждая нота — новый шаг в историю, каждый такт — жест, который нужно показать руками, корпусом, взглядом. Что он и делает. Тройной аксель. Выезжает, трибуны оживляются. Взмах руками в музыку, и сразу же — тройной лутц с касанием руками. — Пётр, блин! — сорвалось у Аделии. Все четверные закончились, а он с тройного упал! Она, конечно, вспыхнула, понимала, что он устал, но реакция её была бесценна. — Да-да, Аделя, мы тоже так думаем! — Петя, соберись, пожалуйста, не ломай мне психику! — раздалось откуда-то сверху. Кто-то захлопал, кто-то даже засвистел. Болельщики, сидящие недалеко от Петросян, похоже, единодушно встали на её сторону. Аделия, покраснев до ушей, попыталась спрятаться поближе к выходу и сделать вид, что это вообще не она. Но уже поздно — несколько телефонных камер на трибунах дружно повернулись в её сторону. «Чудесно, — вскользь подумала она, — вот теперь точно в новостные каналы попадёт…». Когда Аделия "говорила" с болельщиками, пропустила вращение. С него Пётр не упал же?.. Она ничего такого не пропустила? Пока Евгений влюбился в Татьяну, как было задумано в хореографической дорожке шагов, Пётр вдруг понял Татьяну. Как-то запоздало получилось. Понял её растерянность, её страх быть непонятой, её попытку сохранить достоинство, даже когда чувства уже переполняют с головы до ног. И где-то во всём этом мелькнул образ — Аделия. Наверное, примерно такие же эмоции, как сейчас у Петра, чувствовала Татьяна, когда влюбилась в Онегина. Заключительное вращение со сменой ноги. Музыка стихает, Пётр останавливается в финальной позе: ноги на ширине плеч, голова опущена вниз. В последние несколько дней ему казалось, что их собственные жизни — это лишь отражение на льду чужих историй. Он — Онегин. Она —Татьяна. За эти несколько дней он привык к её присутствию настолько сильно, что теперь не знал, как и дня без неё прожить. Что будет, когда закончится музыка? А она закончилась. Вот оно, то самое чувство, о котором писал Пушкин. Спасибо, Александр Сергеевич. Петра накрыл шквал аплодисментов, но сам он был где-то далеко — мысли унесло прочь от катка. Вероника Анатольевна, как и Пётр, в КиКе не улыбалась. Гуменник помахал зрителям, но это получилось очень странно. Всё-таки это был не самый удачный прокат. Думал не об элементах, а совсем о другом. Вывели баллы за произвольную программу — 169.02. Неплохо. Компоненты от техники ушли не так уж и далеко. Разница — восемь баллов. Тем не менее — первое место. В сумме — 262.82 балла. Пётр Гуменник отобрался на Олимпийские игры. Но «Евгения Онегина» нужно бы перечитать…