The Long Game

Джеймс любит бегать. В этом есть что-то особенное — ощущение твёрдой земли под ногами и прохладного свежего ветра в волосах. Это позволяет ему просто «быть», просто существовать в моменте, не думая ни о чём, кроме натяжения мышц и лёгкого жжения в груди. Когда он бежит, он может оставить свои мысли позади — хоть ненадолго — и сосредоточиться только на том, чтобы переставлять друг за другом ноги. Бег ощущается совсем иначе, чем футбол, который, к слову, он обожает всей душой. Футбол больше про «выступление» — во время игры Джеймс словно питается энергией толпы, впитывает её и несётся по полю, вдохновленный этим напором. Бег — куда более личное занятие; только он и пустые улицы, принимающие поток его сумбурных мыслей. Обычно Джеймс выходит на пробежку перед школой, но уж точно никогда не выходил утром после вечеринки — когда кажется, будто по голове проехались десять грузовиков, а желудок вот-вот готов вернуть наружу всё выпитое. Нет, в такое утро он, как правило, валяется в постели, мечтая о кофе и жирном завтраке, но совершенно не в силах их себе приготовить. Вообще-то они все обычно не показываются из комнат раньше одиннадцати. Джеймс сам толком не понимает, что изменилось этим утром, кроме того, что он проснулся с красивым рисунком на левой руке и неожиданным воспоминанием ночного разговора, всё ещё всплывающее сквозь похмельный туман. И уж тем более он не понимает, почему, после подъема, глядя на изящный изгиб змеи, обвивающей острие меча, его желудок повел себя так, что он вдруг сорвался с места, натянул кроссовки и выбежал из дома. На коже Джеймса проступают капли соленой влаги, и он останавливается, снимает очки и поднимает лицо к небу, позволяя дождю коснуться его кожи. Серые облака сгущаются, и потоки всё сильнее пропитывают его рубашку, которая навязчиво липнет к телу. Джеймс закрывает глаза и стоит так, пока дождь льёт, но этого всё равно недостаточно, чтобы смыть странный трепет в груди, который мучает его с самого утра. Он надеялся, что бег поможет избавиться от этого чувства. Увы, бег не помог. Когда он поднимает руку, чтобы откинуть мокрые волосы с глаз, замечает, что чернила растекаются по коже. Он застывает, всматриваясь в предплечье: змей расплывается в мутную полосу. Джеймс быстро трёт рисунок другой рукой, пока от него не остаётся и следа — будто и не было вовсе. Несколько секунд он просто смотрит на руку, пока дождь безжалостно барабанит по нему. Теперь это место ощущается до странного пустым. И вдруг он снова бежит. Несётся по улицам обратно домой, ноги усердно вбивают мокрый асфальт, насквозь промокшие кроссовки чавкают. Он не обращает внимания на дома, размытые по бокам, и отгоняет все мысли, оставляя лишь одну: бежать. Бежать, бежать, бежать. Когда он добирается до дома, сердце грохочет так, будто хочет вырваться из груди, дыхание — сбитое, судорожное. В прихожей он облокачивается на стену, оставляя под ногами лужу на деревянном полу. Несмотря на холодный дождь и утренний воздух, ему жарко — возбуждение от быстрой пробежки всё ещё бурлит в его жилах. Голова стала чуть яснее, грудь уже не так сильно стягивает, и хотя он не смог убежать от того, что его гложет, все-таки стало немного легче. После долгожданного душа Джеймс надевает сухую одежду и идёт на кухню за кофе. Сириус и Питер всё ещё спят наверху, и он старается двигаться как можно тише. Хотя Питер живёт всего в нескольких минутах ходьбы, он проводит у Поттеров столько времени, что у него, по сути, уже есть своя комната — он остаётся ночевать минимум раз в неделю. Родители Джеймса обожают Питера. Они с Джеймсом знакомы буквально всю жизнь, и Джеймс прекрасно понимает, что родители порой даже больше радуются обществу Питера, чем его собственному. Он всегда готов помочь Монти на кухне, сыграть с Эффи в шахматы — причём по-настоящему бросить ей вызов. Никогда не забывает спросить про их работу, искренне слушает, задавая умные вопросы и комментируя их ответы с неподдельным интересом. Джеймс любит Питера как брата и бесконечно ценит их дружбу. Он уже пьёт вторую кружку кофе, когда на кухне появляется Питер — явно разбитый и отчаянно нуждающийся в кофеине. Его волосы торчат в разные стороны, а рубашка надета наизнанку — Джеймс решает не делать на этом акцент. Питер окидывает взглядом кухню, пока Джеймс не протягивает ему чашку, которую тот благодарно принимает. Он опускается на табурет у барной стойки, а Джеймс присаживается напротив. — Уф. Я люблю хорошие вечеринки, но уборка потом заставляет задуматься, стоило ли оно того, — бурчит Питер. И он, надо признать, прав: в доме полный разгром. Повсюду пустые бутылки и стаканы, кое-где ещё наполовину полные, некоторые опрокинулись, разлив что-то неопределённое по полу. Стол и стулья разбросаны по гостиной — наверняка после «выступлений» Сириуса. Мусор валяется и в доме, и на террасе. — Да, жуть, — вздыхает Джеймс. — Я уже час пытаюсь заставить себя начать убирать, но в итоге просто листаю Инстаграм. — Час? Так ты давно встал? — С девяти где-то. Хотя я ещё бегал с утра. — Ты… Что-что ты делал с утра? — Питер смотрит на него почти с упрёком. — Джеймс, на улице же льёт! — Ну… я как-то не проверил погоду перед выходом и слегка промок. Питер несколько секунд пялится на него, а затем отставляет кружку в сторону. — С тобой всё нормально? Джеймс не сразу понимает, что именно тот имеет в виду. — В каком смысле? — Джеймс, мы дружим уже много лет. И я знаю: ты бегаешь либо когда впереди важная игра, либо когда тебе нужно проветрить голову. Но чтобы ты после одной из наших легендарных вечеринок с утра ушёл бегать? Такого ещё не было. Значит, либо ты сегодня играешь в финале чемпионата мира по футболу, либо у тебя в голове творится что-то очень серьёзное. Ну, и что из этого? Джеймс на мгновение замолкает, обдумывая вопрос Питера. Тот, конечно, прав: обычно после пробежки Джеймс легко может понять, что заставило его выйти — будь то предстоящий экзамен, ссора с Сириусом или упущенный гол, который он точно мог забить. Но сейчас он никак не может этого уловить, и это ужасно раздражает. — Не знаю, Пит, — честно признаётся он, тяжело выдыхая. — Просто чувствую себя… странно сегодня. Будто что-то не на месте, а почему — понятия не имею. Он не может подобрать точных слов, но ощущение такое, будто что-то пустило корни в глубине его сознания, куда он, увы, не имеет возможности пробраться, — и теперь это неотступно сидит там, сея хаос. Выражение лица Питера становится тревожным. — Что-то вчера произошло? Я, конечно, перебрал текилы, так что память подводит, но, если не ошибаюсь, ты исчез на довольно долгое время. Джеймс пытается восстановить в голове события прошлой ночи, хотя у него они немного расплывчаты. Он помнит кое-какие моменты: как Сириус плясал на столе, как разговаривал с Мэри о захвате школы, как помогал Лили сесть в такси ранним утром — она настаивала, что должна вернуться домой до того, как родители обнаружат пустую кровать. Всё это кажется смутным, затуманенным алкоголем, но ничего из этого не тянет на повод для ранней пробежки под проливным дождём. Мысли снова и снова возвращаются к тому единственному эпизоду, который вовсе не кажется размытым: к его разговору с Регулусом. Наоборот, он будто высечен в памяти чёткой линией. Джеймс помнит каждое слово, каждый саркастичный выпад и язвительную реплику. Помнит слегка болезненное выражение на лице Регулуса, когда тот заговорил о Сириусе, и как ему самому хотелось только одного — развеять его сомнения, дать им исчезнуть. Помнит, каким другим стало лицо Регулуса, когда тот выводил рисунок на его предплечье: спокойным, почти умиротворённым. В тот момент, казалось, не существовало ничего, кроме ручки и красоты, струящейся из-под неё. Джеймс знает это чувство — такое же он испытывает, когда играет, полностью растворяясь в мгновении. В груди снова появляется странный трепет. Он глубоко вздыхает. — Ничего необычного вчера не было, — говорит он Питеру. — Может, это просто нервы из-за предстоящего сезона? — предположил тот. — Быть капитаном команды в выпускной год — наверняка непросто. Питер знает, как много сил Джеймс вложил, чтобы стать капитаном, и что теперь вся школа смотрит на него, ожидая десятой подряд победы. За всю историю Академии Хогвартса ещё ни одной команде не удавалось достичь десяти чемпионских титулов кряду. Джеймс понимает, насколько это важно не только для нынешнего состава, но и для всей школьной общины. И он твёрдо решил никого не подвести. — Да, наверное, в этом всё дело, — соглашается Джеймс, и Питер кивает. — Логично. Но ты справишься, как всегда. — Спасибо, Пит, — улыбается Джеймс. — Эй, Джеймс? — Мм? — Ты же знаешь, что можешь поговорить со мной обо всём, да? — Знаю, — отвечает Джеймс, и он действительно имеет это в виду. Он бы доверил Питеру жизнь. — Ещё раз спасибо. Питер улыбается в ответ, пока Джеймс допивает остатки своего кофе. — Ну, что, лучше начать уборку до того, как мама с папой вернутся и решат больше никогда не оставлять меня дома одного. Питер стонет: — Почему Сириусу всегда удаётся откосить от этого? Джеймс смеётся: — Ну, можешь сходить и разбудить его, сказать, что пора помогать. Питер бросает взгляд на лестницу, потом качает головой: — Ладно, забудь. Оно того не стоит. — Он осушает кружку. — Ну что ж, за дело. Следующие пару часов они убираются, параллельно болтая о наступающем учебном году. Питер рассказывает Джеймсу сюжет «Двенадцатой ночи» — который, если честно, звучит до безумия запутанно и чрезмерно замысловато, — а Джеймс делится с ним планами, как вывести футбольную команду к победе. Они как раз убирают последнюю вазу в шкаф, когда на кухне появляется Сириус, взъерошенный и помятый, и сразу направляется к кофемашине. — Доброе утро, спящая красавица, — ухмыляется Джеймс, за что в ответ получает лениво поднятый средний палец. — Не переживай, мы всего-то два часа убирались, ты мало что пропустил, — замечает Питер. — Да-да, я ужасен, — Сириус отмахивается. — А теперь будь лапочкой и закинь-ка бекон на сковородку, а? — произносит он, пока кофемашина выплёвывает ему двойной эспрессо. — Отвали, — бурчит Питер, но всё же готовит им всем бутерброды с беконом, и они плавно переходят в гостиную, чтобы есть, жалуясь на раскалывающиеся головы и своё жалкое состояние. Около двух Питер уходит — ему нужно отвезти сестру к подруге, — и к середине дня Джеймс с Сириусом уже растянулись на диване, лениво уставившись на марафон «Друзей» и стараясь двигаться как можно меньше. На третьей серии Сириус вдруг произносит: — Джеймс, я сделал глупость. Джеймс поворачивает голову к Сириусу, который траурно лежит лицом в подушку. — Придётся уточнить, какую именно. Сириус стонет, уткнувшись в диван, потом всё же приподнимает голову, опираясь на предплечья, и виновато шепчет: — Я опять поцеловал Ремуса. — Да твою ж мать, Сириус. Тот снова сокрушенно стонет, переворачивается на спину и прикрывает глаза рукой. — Я знаю, знаю! — Ты же клялся, что этого больше не будет! — Знаю, и я серьёзно это имел в виду! Но он там стоял — весь такой высокий, красивый, ещё и явно злой на меня, и… ну, вот, всё само случилось. — Сириус садится, скрестив ноги, и нарочно избегает взгляда Джеймса. — Когда? — Ну, Регулус куда-то смылся, хотя я хотел, чтобы он потанцевал со мной — на что я рассчитывал, интересно... И я пошёл искать его, а вместо этого наткнулся на Ремуса, который курил за домом. И, между прочим, это было чертовски горячо. — Джеймс поднимает бровь. — Что? Это правда! Короче, он был явно не рад меня видеть, сказал что-то про Регулуса, только я не помню что именно, потому что я был в хламину. Мы начали спорить, и в следующую секунду он прижал меня к стене и… о, чёрт. — Он наконец встречает взгляд Джеймса. — Сохатый, он так офигенно целуется. Будто все мысли испаряются, и остаётся только его рот, его язык и его тело, прижатое к моему… — Ладно-ладно, картинку я уловил, — перебивает Джеймс. Он закрывает глаза, сжимает переносицу пальцами, глубоко вдыхает и выдыхает. Потом смотрит на лучшего друга мягче: — Сириус, я двумя руками «за», если ты зажимаешься с горячими незнакомцами на вечеринке. Но ты же знаешь, чем это кончилось в прошлый раз. И ты знаешь, что Ремус — не незнакомец. Сириус опускает взгляд на ладони. — Я понимаю, Джеймс. Понимаю, что это было глупо, безрассудно и вообще это просто чудовищная ошибка. Но, чёрт возьми, это было так хорошо. Так мучительно, сокрушительно, сердцеразрывающе хорошо, что я не знаю, что с этим делать. Каждый раз, когда это происходит, ощущение такое, будто мы только и ждали шанса снова… ну, снова это повторить. Как это объяснить? — Он поднимает глаза. Джеймс пересаживается ближе и без слов обнимает его. Сириус вцепляется в него так крепко, что они остаются так какое-то время. — Ты хочешь поговорить с ним об этом? — наконец спрашивает Джеймс, когда они размыкают объятия. Сириус качает головой. — Нет. Тут не о чем говорить. Это была тупая ошибка, и больше такого никогда не будет. Просто не может быть. Джеймс не убеждён, но знает, что надавливать не стоит. Он помнит, как это случилось впервые — прошлым годом, после их первой вечеринки. Сириус тогда влетел к нему в комнату на рассвете, сияя и перебивая сам себя, рассказывая про загадочного, нереально привлекательного новенького, с которым он только что провёл больше часа в кабинете, целуясь и сидя верхом на нём. Он делился каждой пикантной деталью, а Джеймс слушал, улыбаясь, — друг светился от счастья, даже будучи пьяным в стельку. Но уже на следующий день Сириус увидел того самого «загадочного, нереально привлекательного новенького» в школьном дворе рядом с Регулусом — и всё понял. У Регулуса никогда не было по-настоящему близкого друга, и Сириус знал, как важно для него, что кто-то добровольно выбрал быть рядом, не раздражался на его резкие перепады настроения, мрачность или желание молчать. Ремус стал невероятно важным для Регулуса — одним из немногих людей, которых он мог назвать «своими». И когда Ремус подошёл к Сириусу в школе, спросив, не хочет ли тот показать ему хороший местный ресторан, Сириус вынужден был отказаться. Они не должны были снова видеться. И всё же за этот год это случалось не раз. Всегда быстро, горячо, тайком. И каждый раз Сириус клялся Джеймсу, что это последний раз, что больше нельзя. Потому что если Регулус узнает, что брат, с которым он только начал налаживать отношения, тайком встречается с его лучшим другом, которого он никогда не считал достойным себя… Всё рухнет. Всё, что они с таким трудом восстанавливали. И каждый раз Джеймс видел, как внутри его лучшего друга что-то ломается, когда тот вынужден подавлять в себе чувства к Ремусу, которые он отказывается признавать. — Ты имеешь право делать то, что делает тебя счастливым, — тихо говорит Джеймс. Сириус закрывает глаза и качает головой. — Не в этот раз. Не в этой истории. Он сворачивается клубком, уткнувшись головой в колено Джеймса. Тот опускает руку, перебирая пальцами его волосы, и понимает: Сириус закончил разговор. Они больше не касаются этой темы. Вместо этого смотрят, как шестеро вымышленных друзей с надрывным смехом переживают свои нелепые сердечные драмы под смех за кадром. К воскресному вечеру Сириус снова становится самим собой. В немалой степени благодаря тому, что родители вернулись днём — отдохнувшие, бодрые, и заявили, что, несмотря на всего одну ночь разлуки, они жутко соскучились и непременно должны устроить семейный ужин. А Сириус никогда не откажется от семейного ужина, особенно если готовит Монти. В итоге они садятся за стол с невероятными свиными отбивными, делятся историями, и под конец вечера Юфимия каким-то образом затягивает их всех в невыносимо драматичную игру в шарады — до тех пор, пока они не смеются так, что не могут отдышаться. В понедельник утром Джеймс первым делом отправляется на тренировку, оставив Сириуса досыпать свои оставшиеся до будильника минуты. Это его первая тренировка в роли капитана, поэтому поначалу он немного нервничает, но тренер Роланда Трюк быстро вовлекает их в разминку, и Джеймс легко втягивается в привычный ритм, а его товарищи по команде естественно подхватывают его темп. После изнурительного блока дриблинга, который завершился долгожданным перерывом на воду, Джеймс ощущает руку на своём плече. — Если кто-то когда-нибудь спросит меня, почему тебя выбрали капитаном, я покажу им видео этих упражнений, — задыхаясь, говорит Барти, садясь рядом на скамейку. — Ну, дриблинг — одна из моих сильных сторон. У каждого свои сильные стороны, так ведь? Хотел бы я так же точно забивать, как ты. — Ах, просто прими комплимент, Поттер. Все знают, что ты один из самых талантливых игроков, которых когда-либо видел Хогвартс. Именно поэтому мы проголосовали за тебя. А ещё потому, что ты умеешь видеть лучшее в каждом человеке этой команды. Ты делаешь нас сильнее и сплочённее, Поттер. Нет ни одного человека на этом поле, который не уважал бы тебя. Джеймс собирается возразить, мол, он ничем не лучше остальных, но тут же вспоминает тихий разговор в ванной комнате и рисунок на своём предплечье. Он хорош в футболе; он так усердно работал над этим. В этом нет ничего зазорного. — Ты прав. Спасибо, Барти, мне приятно это слышать. — Надеюсь это правда. Я редко делаю комплименты. Джеймс смеётся: — Ну тогда мне особенно приятно. — Отлично, — говорит он, подмигивая Джеймсу. В этот момент мадам Трюк свистит, возвещая о продолжении тренировки, и оба стонут, глядя друг на друга, прежде чем разразиться смехом. Ещё один звонкий свист возвращает их к тренировке. Оставшееся время проходит спокойно и продуктивно, и вскоре их отпускают в душ. Джеймс спрашивает Барти, не хочет ли тот перекусить в кафетерии до начала уроков, и тот соглашается, если с ними будет Эван — он обычно встречается с Барти после тренировки, чтобы провести немного времени вместе перед суматохой дня. Джеймс, конечно, рад, что Эван присоединится, даже если это значит стать свидетелем множества их споров — споров, которые, как он уверен, полны заботы и любви. Барти и Эван вместе почти три года. Барти всегда открыто говорил о своей ориентации и был первым открыто гомосексуальным игроком футбольной команды Хогвартса, давая отпор любому, кто хотя бы намекал на проблемы с этим. Сейчас никто в команде и слова не говорит — Джеймс иначе и не допустил бы. Барти не известен как «тот самый гей», он просто отличный центральный нападающий, у которого есть бойфренд. И этот бойфренд наводит не меньше шума, чем сам Барти — их можно смело назвать самой сильной парой. Они одеваются и идут в кафетерий, обсуждая предстоящий сезон и первую игру с Дурмстрангом на следующей неделе. Барти даёт Джеймсу несколько полезных наблюдений о защите соперников, за что Джеймс искренне благодарен. Он обязательно сообщит об этом мадам Трюк на следующей тренировке. Когда они приближаются к кафетерию, Джеймс глубоко погружён в объяснение лучшего способа построения зональной защиты, как вдруг Барти машет ему через двор, указывая на здание кафетерия. Джеймс поднимает взгляд и тоже машет Эвану, но замечает другого человека рядом и слова застревают у него в горле. Регулус оживлённо разговаривает с Эваном, гораздо эмоциональнее, чем Джеймс когда-либо замечал раньше, а Эван отвечает с таким же энтузиазмом. Но во всём этом есть что-то иное — Джеймс не может объяснить что именно. Жесты Регулуса ограничены, словно кто-то велел держать их в рамках. Лицо нейтрально, кивки сдержанны, а темные локоны почти не меняют положения при движении головы. Джеймс подумал бы, что Регулус не слишком увлечён разговором, если бы не глаза. Глаза мягкого серого цвета, в отличие от более резкого оттенка Сириуса, и сейчас они сияют, не теряя блеска ни на секунду. Ясно, что все эмоции Регулуса передаются через взгляд, и Джеймс ощущает странное желание увидеть их все. «Нормально хотеть этого», — думает Джеймс. Он просто любит людей, ему интересно, что ими движет. Когда они подходят ближе, Эван что-то говорит Регулусу, и его взгляд внезапно поднимается. Джеймс не ожидал этого, и когда Регулус смотрит на него в упор, он полностью пропускает вопрос Барти. Джеймс замечает, как глаза Регулуса на мгновение мерцают, а потом смягчаются —и блеск исчезает. Похоже, опущен невидимый заслон, блокирующий эмоции. — Джеймс? — говорит Барти рядом, и Джеймс вынужден оторвать взгляд. — Ага? Барти странно смотрит на него: — Так что, займёмся разбором атакующих комбинаций позже или нет? Джеймс понимает, что пропустил довольно приличный кусок разговора. — О, эм… да, конечно. После уроков? — Ты в порядке? Почему все продолжают задавать этот вопрос? — Да, всё нормально. Просто голоден после тренировки. — Ну тогда давай что-нибудь съедим, прежде чем ты рухнешь. Нам не нужен травмированный звёздный игрок до первой игры, — шутит Барти, слегка ударяя его по плечу. Джеймс тихо смеётся, когда они останавливаются перед кафетерием. Его взгляд снова ищет Регулуса, который что-то говорит Эвану, а затем поворачивается и направляется к другому зданию. Он больше не оглядывается, и Джеймс наблюдает, как тот исчезает из поля зрения. В области живота странно ёкает. Наверное, он действительно голоден. Он смотрит на Барти, глаза которого так же устремлены на Эвана, когда тот идёт навстречу им. — Привет, — говорит Эван, наклоняясь, чтобы чмокнуть Барти в губы, а потом поворачивается к Джеймсу. — Привет, Джеймс. Как ты после вечеринки? В груди у Джеймса все сжимается. Он не знает, почему, но ощущает себя пойманным на лжи. — Эм, да… да, нормально. А что? Эван улыбается ему с лёгкой насмешкой: — О, я просто подумал, что ты, наверное, перебрал немного. В конце вечера ты почти не уступал Сириусу по громкости. — О да, вчера мы всю ночь проспали на диване. Эван тихо смеётся: — Мы тоже. Определённо отличный способ начать год. Джеймс кивает в знак согласия. Он сам тоже прекрасно провёл время. Они начинают двигаться в сторону кафетерия, и Джеймс неожиданно спрашивает: — Регулус не хочет к нам присоединиться? Я заметил, что вы только что болтали. Он может подойти. Эван фыркнул: — Регулус? В школьном кафетерии? Он скорее умрёт, чем окажется в таком людном месте. Барти смеётся: — Да, в его стиле. — Ах, понятно. Вот почему я его здесь никогда не вижу, — говорит Джеймс, когда они доходят до конца уже формирующейся очереди на завтрак. — Да, он обычно проводит перемены в кабинетах искусства. Я сам там много времени провожу, но Регулус практически живёт там. — Джеймс кивает и собирается задать уточняющий вопрос, но Эван отвлекается на то, что Барти спрашивает, можно ли съесть сразу два завтрака, ведь он так голоден, и они тут же начинают спорить о правильных порциях и важности полноценного питания. Джеймс невольно улыбается, наблюдая за тем, как Эван нежно упрекает Барти, а тот отвечает с удвоенной настойчивостью. Это не настоящий спор — видно, что всё по любви. Наблюдая за ними, Джеймс мысленно возвращается к мягкому серому цвету. К чему бы это? *** — Спасибо, что пришли, мистер Блэк. Регулус сидит в кабинете директора. Он довольно скромный, учитывая, сколько Минерва Макгонагалл, должно быть, зарабатывает, и какой невероятный престиж у этой школы. Кабинет большой, в нём угадываются черты роскошных корпусов, но мебель рассчитана скорее на комфорт, чем на излишнюю нарядность. Перед дверью стоят два больших дивана цвета бордо с кофейным столиком между ними, на котором стоит банка с печеньем. За диванами расположился стол из тёмного красного дерева перед большим окном, открывающим вид на фонтан и клумбы с розами в центре корпусов Хогвартса. По периметру висят полки, заставленные книгами, а между диванами и столом расположен красивый старый камин, который часто разжигают, особенно утром, когда из-за типичной британской погоды требуется дополнительное тепло. Комната в целом тёплая и уютная, но Регулус не может этого прочувствовать в полной мере, глядя на строгое лицо женщины напротив. Регулус не знает, с чего начать. — Можно узнать, зачем меня пригласили? — наконец произносит он. Макгонагалл слегка кивает ему через стол: — Прямо к делу? Хорошо. Приступим. — Она смотрит на него поверх очков. — Я перейду к сути, мистер Блэк. Вы теперь двенадцатиклассник, в следующем году закончите Хогвартс, и нас волнует ваше будущее за пределами наших священных стен. Регулус совершенно ошеломлён. — Извините, миссис Макгонагалл, но я не совсем понимаю, в чем дело. Мои оценки выше среднего по всем предметам, я бы даже сказал — они идеальные. Я выполняю все задания, ни разу не получил замечание за поведение или просрочку домашних работ. Я не хочу показаться высокомерным, но не вижу никакой проблемы относительно моего будущего после школы. — Его тон теперь близок к надменному, он осознаёт, что позволил удивлению перерасти в явное раздражение. Регулус всегда был отличником, и, хотя он не знает, чем хочет заниматься после школы, он точно хочет продолжить обучение в университете. Он всегда думал, что поступит туда, куда захочет, без проблем, и не понимает, с кем она вообще ведёт сейчас этот разговор — явно эта тема его не касается. Она делает паузу, позволяя ему успокоиться: — Я знаю о вашем отличном академическом успехе, мистер Блэк. Проблема не в этом. — Регулус слегка хмурится. — Как вам, наверное, известно, университеты смотрят не только на оценки и академические достижения, но и на внеклассную деятельность. Лучшие университеты ищут учеников, которые проявляют интерес к кружкам или спортивным секциям. Иными словами, они оценивают не только ваши идеальные баллы, но и вашу внеурочную активность, которой, откровенно говоря, нет. Регулус моргает: — То есть, вы хотите сказать, что университет не примет меня, несмотря на почти идеальные оценки и безупречную репутацию, только потому, что я не состою ни в одном школьном кружке? — Простыми словами — да. Регулусу едва удаётся сдержаться, чтобы не выдать поток ругательств, которые, вероятно, делу точно не помогут. — Разве я единственный в школе, кто не состоит ни в одном кружке? Макгонагалл складывает руки на столе перед собой. — Похоже, что да, к сожалению. Регулус бросает на неё недоверчивый взгляд. — Вы помните, что мой брат тоже учится здесь? На её лице мелькает едва заметная улыбка. — Разумеется, и он внёс немало пользы школьному сообществу. Более того, похоже, он получает удовольствие, делясь своими талантами с другими. Регулус, не удержавшись, фыркает. — Таланты? Я бы сказал — раздутое эго. Макгонагалл качает головой, поспешно сдерживая добродушную улыбку. — В любом случае, мистер Блэк, вам нужно стать более востребованным для приёмных комиссий, если вы хотите попасть в топовый университет. Корочка Хогвартса, конечно, поможет, но этого недостаточно. Регулус серьёзно переосмысливает свои жизненные планы, затем с облегчённым вздохом смотрит на директора. — Какие у меня варианты? — Большинство кружков уже забиты до отказа, учитывая, что год начался почти две недели назад. Осталось несколько мест в клубе IT, если вам интересны компьютеры; экологический клуб, который, как мне известно, организует «акцию по посадке деревьев»; или водное поло, им нужен игрок на периметре. — Она смотрит на него, а он всё ещё молча наблюдает. Компьютеры, природа, бассейны — вещи, с которыми Регулус никогда не будет иметь дела в повседневной жизни. Регулус, должно быть, выглядит крайне недовольным, потому что Макгонагалл слегка улыбается. — Да, я и не думала, что что-то из этого вас заинтересует. — Со всем уважением, миссис Макгонагалл, я лучше брошу школу, чем займусь чем-либо из этого. — Ну, есть и другой вариант. По слухам, вы весьма талантливы в искусстве, не так ли? Регулус оживляется. Он терпеть не может школьные кружки, но если его поступление в университет зависит от участия в художественной группе, это звучит куда привлекательнее, чем целыми часами сажать деревья. Он знает, что в этом преуспевает, и почему бы не использовать свой талант для будущего. — Да, все верно, — отвечает Регулус, и она качает головой на его честный ответ. — Прекрасно. Я говорила с мисс Трелони, и она сказала, что её художник-постановщик не сможет работать над школьной постановкой в этом году. Он гастролирует с национальной театральной труппой. Его работы, как вы, возможно, уже видели, действительно выдающиеся, так что заменить его будет непросто. Однако, ваша репутация говорит сама за себя, мистер Блэк, возможно, вы именно тот, кто сможет справиться с этой задачей. — Она делает паузу, оценивая его реакцию, вздернув бровь. Регулус качает головой, не в силах выразить своё недовольство этим поворотом событий. — Директор, я художник, а не художник-постановщик. Это совсем… Это совсем не тот вид искусства, которым я занимаюсь, и меня это совершенно не интересует. Лицо Макгонагалл вновь становится каменным. — Боюсь, ваши варианты ограничены, мистер Блэк. Театр или бассейн — выбор за вами. Так Регулус оказывается возле кабинета драматического искусства, с блокнотом для эскизов в руках и с недовольным выражением лица, которое он и не пытается скрыть. — Здравствуйте, мои замечательные актёры, и добро пожаловать! — звучит слишком восторженно для середины недели голос мисс Трелони. Её голос, как выяснил Регулус вчера, никогда не опускается ниже того уровня, который нормальный человек назвал бы чрезмерно громким. Это стало особенно ясно во время их бесконечно долгой встречи, на которой мисс Трелони с восторгом выражала свою невероятную радость от того, что Регулус присоединился к проекту, а затем принялась излагать свои запутанные и абсолютно несвязные идеи по поводу декораций, которые он должен спроектировать. Она также настояла, чтобы он посещал каждую репетицию, чтобы «глубже прочувствовать пьесу» и по-настоящему понять её «видение». Регулусу ясно, что укротить и добиться согласия хотя бы на одном варианте дизайна будет практически невозможно — вот такой подарок судьбы. Голос мисс Трелони каким-то образом становится ещё выше на октаву: — Прежде всего, поздравляю вас с тем, что вы стали частью моего актёрского состава для «Двенадцатой ночи». Конкурс был очень серьёзным, а уровень таланта в этой комнате просто безмерен. Похлопайте себе! Слышен лёгкий шум аплодисментов, кто-то менее, кто-то более восторженно; Регулус догадывается, что это те, кто получил желаемые роли. — Это будет совершенно потрясающий спектакль, и я безумно рада отдать дань уважения Шекспиру, современно интерпретируя одну из моих любимых комедий, — с воодушевлением заявляет она. Современной интерпретацией она особенно гордится — на их встрече мисс Трелони долго и подробно рассказывала, как сценография должна отражать этот новый взгляд на пьесу, но при этом сохранять отсылки к оригинальной эпохе. Регулус не до конца понимает, что именно это должно значить, но с архитектурой XVII века он знаком не понаслышке. Мисс Трелони хлопает в ладоши: — Ну что ж! Думаю, пора всем познакомиться, учитывая, сколько времени мы проведём вместе в ближайшие месяцы. Я хочу, чтобы вы сплотились и стали единой, несокрушимой силой шекспировского масштаба. — Её жесты столь же чрезмерно экстравагантны, как и она сама. — Расставьте стулья в круг и присаживайтесь. Ни за что. Регулус уже возмущён тем, что его заставили сюда прийти, и он ни за что не будет общаться с людьми, которые активно хотят участвовать в её грандиозных безбашенных идеях. Он упрямо сидит на месте, пока остальные формируют круг, покуда не замечает, как кто-то подходит к нему. — Хотя я чертовски озадачена и, честно говоря, слегка подозрительно отношусь к тому, что ты находишься на репетиции, подскажу — лучше не противостоять безумию Трелони. В конце концов, ты все равно окажешься в круге, так лучше сделать это сейчас, прежде чем она заставит всех скандировать твое имя, пока тебе не придется сдаться, — Марлин ухмыляется, ясно показывая смесь удивления и юмора в отношении его недовольства. — Я понятия не имею, зачем кто-то из года в год участвует в её постановках. Я общался с ней всего дважды и уже истощён. Подумываю о том, чтобы уйти и больше не возвращаться, и я здесь против своей воли. — Да, Трелони может быть слишком много, я понимаю, но она на самом деле блестящий режиссёр. Её спектакли всегда фантастические, и она умеет раскрывать лучшее в тех, с кем работает. Регулусу нужно это увидеть, чтобы поверить. Марлин слегка сужает глаза: — Что значит «против своей воли»? Почему ты здесь, чёрт возьми? Прежде чем Регулус успевает ответить, Трелони приказывает всем поторопиться и бросает на него взгляд, который заставляет Регулуса понять, что Марлин права — лучше не сопротивляться. Вздохнув, он встаёт и переставляет стул в недавно образовавшийся круг, с Марлин по одну сторону и девушкой, которую он не знает, по другую. Та одета в школьную форму, рубашка дерзко завязана в кроп-топ, в её носу – кольцо, что, хоть и не в его вкусе, идеально вписывается в её образ «драма-кида, которому всё равно». Она оценивающе смотрит на него с головы до ног, явно не впечатленная его появлением. Регулус не винит её; он сам не впечатлён своим появлением в этом месте. Он оглядывает круг и замечает Питера Петтигрю с менее строгим, но не менее озадаченным выражением лица. Питер слегка улыбается ему, и Регулус отвечает скованным кивком. Трелони садится на свой стул рядом с Питером и вещает на весь круг: — Хорошо, это наша первая официальная репетиция, давайте представимся: ваше имя, роль и один интересный факт о себе. — Она оборачивается к Питеру: — Начинай. Питер выглядит слегка ошарашенным, что ему досталась первая очередь. — О, эм… ладно, конечно! Я Питер, я неплохо говорю по-немецки, и я играю Мальволио. Марлин выпускает резкое «Уу!» — Регулус вздрагивает. Питер смеётся, явно довольный своей ролью. Регулус незнаком с этой пьесой Шекспира и не знает, кто такой Мальволио, но роль, похоже, завидная. Они продолжают по кругу, каждый называет имя и персонажа, о которых Регулус никогда не слышал, пока очередь не доходит до Марлин. — Я Марлин МакКиннон, одна из лучших барабанщиц, которых вы когда-либо встретите, и я играю герцога Орсино. Пора этой супер-гейской пьесе стать ещё более гейской! — Все смеются, а Регулус чувствует, что не уловил шутку. Наверное, ему стоит прочитать сценарий. Когда смех стихает, все глаза обращаются к Регулусу, и сразу видно, что все задаются вопросом, что он здесь делает. Он совершенно не хочет представляться, но быстро метнушийся взгляд в сторону Трелони подсказывает, что лучше это сделать, прежде чем она вмешается и усугубит ситуацию. — Я Регулус Блэк. — При этих словах по комнате пробегает волна узнавания. Это брат Сириуса Блэка: менее открытый, менее интересный и гораздо менее гостеприимный из двух братьев Блэк. Все знают Сириуса, и все знают, что единственная связь Регулуса с ним — их фамилия. Регулус спешит закончить до того, как на лицах появятся обвинительные взгляды: — Я не участвую в пьесе, так что у меня нет роли. — Ерунда! — вмешивается Трелони. — Театр — это не только актёры, какими бы важными они ни были. Магия творится и за кулисами, и нам повезло иметь невероятно талантливую команду постановщиков под руководством нашего фантастического сценического менеджера Эммелины. — Она улыбается девушке рядом с Регулусом, та поднимает руки в притворном раздражении. — Мисс, вы полностью испортили моё представление! Теперь у меня остался только мой интересный факт. — Тогда выбери один из самых лучших фактов, Вэнс. Я знаю, чем ты занимаешься в свободное время, там полно пикантного материала, — Марлин подмигивает, и Регулусу становится ясно, что они уже работали вместе. — Марлин, следи за языком, пожалуйста. — Простите, мисс? — нахмурилась Трелони. Эммелин усмехается Марлин: — Подожди, МакКиннон. Мой черёд ещё не настал. Мы всё ещё не знаем, что привело неуловимого Регулуса Блэка в наш скромный драматический клуб. — Она оборачивается к Регулусу, взглядом словно бросая вызов. Почему-то Регулус хочет одарить ее таким же в ответ. — О, я сценограф, если использовать правильный термин. Или художник-постановщик. По мнению директора, я единственный в этой школе, кто сможет соответствовать вашим невероятно высоким стандартам, и поверьте, это оценка абсолютно точна. — Все молча смотрят на него, пока он встречается взглядом с Эммелин. — Так что я здесь, чтобы сделать ваше скромное шоу чертовски хорошим. Вы не против? Тишина в комнате такая густая, что Регулус почти ощущает её на вкус. Эммелин наклоняется: — С таким настроем ты должен быть чёртовски хорошим постановщиком, Блэк. Если испортишь шоу, клянусь, это будет последнее, что ты сделаешь. Он не отводит взгляда: — Вот как! Можешь не сомневаться. Она откидывается назад, на губах играет хищная усмешка. — Ну что ж, добро пожаловать. *** Кружок драматического искусства собирается на репетиции по средам и пятницам после обеда, так что четверг у Регулуса свободен — он сидит в кабинете искусств, с кистью в руках, избегая, по возможности, реального мира. Ну, кроме Ремуса, который смеётся над ним с тех пор, как Регулус рассказал ему о всей своей ситуации. — Не могу поверить, что ты уже разозлил сценического менеджера. Даже для тебя это ту мач. — Ремус сидит задницей на столе, пока Регулус работает у мольберта. Он только начал новый холст, нанося базовые цвета фона светло-голубой и серой масляной краской. Пока он не знает, что именно будет рисовать. — Я же не специально хотел её раздражать, Люпин. Ей явно не понравилось, что я здесь, и мне нужно было заявить о себе, чтобы не стать лёгкой мишенью. — Он не смотрит на Ремуса, скорее сосредоточен на том, как краска ложится на холст. — Это не какой-то зверь, Регулус. Ты можешь разговаривать с ней как с нормальным человеком, если что. К тому же, разве не правило номер один в театре — быть на хорошем счету у сценичного менеджера? — Как знать. Я не очень опытен в театральном этикете. К тому же, она начала первая. Ремус фыркает, и Регулус оборачивается на него с гневным взглядом. Ремус совершенно не смущён. — Звучишь, как упрямый ребёнок. Регулус снова фыркает и возвращается к живописи: — Нет, это всегда был Сириус. Это он упрямый ребенок. Ремус молчит довольно долго. — Ты сказал ему про драмкружок? Уверен, ему бы понравилось это услышать. — Тон Ремуса лёгкий, с сарказмом и поддразниванием. — Нет, но, наверное, Марлин или Питер сказали, потому что он написал мне об этом вчера. — Он начинает смешивать синий цвет с серым. — О, да? — Да, он сказал что-то вроде: «Кто ты такой и что ты сделал с моим братом?» — и при этом поставил, кажется, пять ржущих эмодзи. — Он не пытался поговорить с тобой лично? — голос Ремуса теряет поддразнивающий тон. Регулус смотрит на него, пока они не встречаются взглядами. — Ну, он пытался подойти ко мне сегодня, когда я разговаривал с Пандорой, но мне пришлось уйти — она хотела показать свою петрушку на овощной грядке. — Ремус тут же начинает звонко хохотать. Регулус закатывает глаза. — Что? — Пандора чудесная, но ведь тебе абсолютно плевать на её растения, и ты это знаешь. Ты просто не можешь вынести, когда тебя поддевает старший брат. Особенно, учитывая, что это тебя заставили вступить в театральный кружок, чтобы повысить шансы поступить в университет, а его — нет. Чёрт. Почему Ремус знает его так хорошо? Регулус хмурится, глядя на палитру. — Да все равно. Внеучебная активность Сириуса — чистое баловство, и он сам это прекрасно понимает. — Не уверен, что я с тобой согласен, Регулус. Я имею в виду, чем его музыкальные выступления для других отличаются от того, что ты развешиваешь свои картины на стене? У вас обоих есть талант, который позволяет выражать себя так, как, судя по твоим словам, вы не могли в детстве. Ты через кисть, он через гитару. — Регулус снова смотрит на Ремуса, тот пожимает плечами. — Я просто говорю: может, вместо того чтобы воспринимать пьесу как наказание, стоит дать ей шанс и посмотреть, что у тебя получится. В любом случае, тебе придётся это делать, так почему бы не попытаться получить удовольствие? — Сегодня ты прям философ, да, Люпин? Ремус закатывает глаза: — Знаешь, а я прав — ты просто упрямый болван. Регулус качает головой и возвращается к работе, добавляя чёрные линии поверх синих и серых пятен. — Знаешь, тебе бы не помешало иногда вставать на мою сторону. — Да, ты прав. Очень извиняюсь, Регулус. Твой брат ужасен тем, что не хочет прятаться в какой-нибудь захудалой музыкальной комнате во время обеда и делится своим искусством с миром. Искусство должно храниться в секрете, независимо от того, насколько оно хорошее. Так? — Ты уже закончил делать свои замечания? — Регулус понимает, что ему нужна более тонкая кисть, и идёт к шкафчику за ней. Ремус следит за ним взглядом, повышая голос так, чтобы Регулус слышал: — Я просто говорю: ты постоянно рассуждаешь, что искусство создано, чтобы делиться, но когда ты в последний раз показывал рисунки кому-то, кроме меня и Эвана? Регулус понимает, что Ремус прав, но он всегда считал, что искусство — это продолжение души человека. Конечно, он создает картины на уроках, но каждая картина, созданная не ради оценки, рождается из эмоции, которую он предпочёл бы не раскрывать вслух. Вместо того чтобы кричать, он рисует; вместо того чтобы плакать, он рисует; вместо того чтобы показывать, как сильно ценит Ремуса и Эвана в своей жизни, он позволяет быть им единственными свидетелями, кто видит, как он выливает свои чувства на бумагу. Сириус не видел его работ с первого года в Хогвартсе. Может, когда-нибудь Регулус покажет на что его вдохновила их дружба. А может и нет. На вопрос Ремуса мысли Регулуса неожиданно возвращаются к рисунку, которым он поделился с кем-то новым; кем-то, кто не был его лучшим другом или учителем. Рисунок, показанный на лестнице во время вечеринки. Он понятия не имеет, откуда в его голове в тот момент взялись змея и меч, и почему он не почувствовал неловкости от того, что за ним кто-то наблюдает, но он не собирается это разгадывать. Телефон Ремуса вибрирует, когда Регулус возвращается к холсту с новой кистью. Ремус смотрит на экран и ругается. — Чёрт, я забыл, что должен был встретиться с Лили, чтобы обсудить, как вести дебаты перед нашим первым занятием сегодня днём. — Он спрыгивает со стола и закидывает сумку с ноутбуком на плечо. — Наслаждайся своим одиночеством и постарайся не утонуть в собственных слезах! — крикнул он, выбегая из кабинета. Регулус слегка улыбается и качает головой. Следующие несколько минут он проводит в тишине, единственный звук — движение кисти по холсту. Линии складываются в какой-то горный пейзаж, что интересно, ведь он обычно не рисует природные сцены. Но ему нравится цветовая гамма: голубой и серый неплохо сочетаются. Вскоре он смотрит на часы на стене и понимает, что на обед осталось всего пять минут. Следующий урок — английская литература, и он знает, что мистер Биннс начнёт ровно после звонка — ни минутой позже. Регулус начинает убирать художественные принадлежности, оставляя незаконченный рисунок на одной из сушилок. Он знает, что мисс Нгуен не будет возражать; она привыкла, что Регулус здесь и использует все материалы. Она одна из немногих учителей, которые относятся к своим ученикам как к взрослым, и ему действительно приятно обсуждать с ней искусство и свои новые работы. Регулус только заканчивает мыть кисти, когда слышит: — О. — сзади. Он оборачивается, ожидая увидеть случайного ученика, пришедшего раньше на следующий урок, но вместо этого видит Джеймса Поттера в дверях. Он слегка запыхан, щеки слегка розовые, как будто он бежал. На нём спортивная форма, ярко-оранжевые кроссовки и футбольная куртка с надписью «капитан» на груди. Он выглядит совершенно нелепо. Регулус определённо смотрит на него, как на сумасшедшего, а Джеймс начинает говорить, слова сыплются почти непрерывно: — Привет. Извини, не хотел тебя прерывать. Я искал драмкласс и честно говоря, я не очень ориентируюсь в этом здании и полностью потерялся. Услышал воду и подумал, что могу спросить у мисс Нгуен дорогу, но оказалось, что это не мисс Нгуен, а ты, и теперь я с тобой разговариваю и… да. — Он замолкает и смотрит на Регулуса, как будто ждёт, что тот назовёт его идиотом. — T'es un putain d'idiot, — говорит он, и Джеймс недоуменно моргает. Регулус закатывает глаза, прежде чем снова перейти на английский: — Как ты можешь семь лет учиться в Хогвартсе и не знать, как ориентироваться в корпусе Искусств? Джеймс смущённо улыбается: — Да, знаю, звучит дерьмово. Слушай, я не совсем творческий тип, и с восьмого класса не занимался искусством, это было так давно. Иногда я хожу в музыкальные комнаты с Сириусом, но это в другом конце здания, так что для меня это совершенно новый мир. — Он смеётся, но почему-то это звучит странно. Регулус мельком смотрит на часы. До звонка осталось всего две минуты. Он подумывает оставить Джеймса здесь разбираться самому, но понимает, что тот, скорее всего, так и не найдёт путь и завтра снова придёт его донимать. Вздохнув, он поднимает сумку и жестом приглашает Джеймса пройти в коридор. Регулус проходит мимо, но замечает, что Джеймс не следует за ним. Тот всё ещё стоит у входа в кабинет искусства, глядя на него с выражением полного недоумения. — Так тебе нужен драмкружок или нет? — спрашивает Регулус. — О… ага… то есть, да, нужен. — Глаза Джеймса расширяются, и он быстро бросается вперед, догоняя Регулуса, который уже разворачивается и снова идет вперед. Они идут молча несколько секунд, прежде чем Джеймс, преодолев шок, наконец произносит: — Ты не собираешься спросить меня, зачем я ищу драмкружок? Регулус бросает на него взгляд, идя рядом: — А я должен? — Ну, это не совсем в моем стиле. Необычно. Люди часто хотят, чтобы им объясняли необычные вещи. — Намекаешь, что ты весь такой необычный, Поттер? Смелое заявление, но ладно, я подыграю. Так почему ты удостоил наш корпус своим выдающимся вниманием? Джеймс стонет, а Регулус усмехается. — Я не называл себя выдающимся, Регулус, и ты это знаешь. В общем, я собираюсь поговорить с мисс Трелони о помощи с декорациями для школьного спектакля. Они поворачивают за угол, и из коридора доносятся голоса других учеников. Регулус хмурится: — Что? Зачем? Джеймс пожимает плечами: — Питер сказал, что тот, кто обычно этим занимается, выпустился в прошлом году, а я неплохо умею работать с деревом и хорошо обращаюсь с инструментами, так почему бы не помочь? — Разве тебе не хватает внеучебных занятий с футболом? — тон Регулуса звучит теперь обвинительно. Джеймс его раздражением ни капли не смущён. — Футбол действительно занимает много времени, да, но это мой последний год, так почему бы не попробовать то, что я могу? Они останавливаются перед дверью драмкружка. В коридоре уже довольно людно, а из-за двери слышны громкие голоса — кто-то поет. Типично для театралов. Джеймс всё ещё тараторит: — Не переживай, я не собираюсь наступать тебе на пятки. Ты постановщик, очевидно. Я просто помогу воплотить твои идеи в жизнь, так сказать. Не только я — я буду помогать мистеру Джонсону, он плотник. Но именно я буду ходить на репетиции и передавать ему твои идеи. — Он смотрит вниз на Регулуса и улыбается ему. Тот же поджимает губы — как он себя убеждает, исключительно от нарастающего раздражения. — Так значит Питер рассказал тебе, что меня заставили «помогать» с постановкой? — спрашивает Регулус. — Да, рассказал, но я думаю, что это здорово. Уверен, тебе понравится, когда ты займёшься этим. Регулус неопределенно мычит, когда звонок оповещает об окончании обеда. Он знает, что опоздает на объяснение мистера Биннса, что не идеально, но он помнит большую часть с прошлого года, так что справится, если немного пропустит. — Думаю, ты сам найдёшь дорогу в кабинет, — говорит он, замечая, что Джеймс внезапно осознаёт, что они все это время стояли у драмкружка. — Да, думаю, я справлюсь. — Он смеётся, и в уголках его глаз появляется очаровательная паутинка из морщинок. — Хорошо. Постарайся потом не потеряться по пути на, как я предполагаю, физкультуру? — Регулус оценивающе смотрит на него. — Ну, технически это называется «физические науки», но да, по сути это просто более хардкорная версия физры. — Если будешь говорить с мисс Трелони, то точно опоздаешь. Она не отпустит, пока не расскажет тебе всю свою биографию, я почти уверен. Джеймс всё ещё улыбается: — А я и не волнуюсь, учитель по физре меня обожает. — Почему я не удивлён? — произносит Регулус, когда Джеймс вопросительно поднимает брови. — В любом случае, я, в отличие от некоторых, ценю свое время и образование, так что оставляю тебя тут. Джеймса явно развеселил комментарий Регулуса: — Удачи на паре, Регулус. Думаю, увидимся на репетициях завтра. Да, думает Регулус. Похоже, увидятся.