The Long Game

Когда Регулусу Блэку было четырнадцать лет, его брат ушёл. Ушёл, не оглянувшись — из дома, из его жизни — и казалось, что мир разваливается на куски, что всё, что они строили, обрушилось ему на голову; всё, против чего они сражались, теперь стало только его битвой. Вся эта ответственность, давление со стороны родителей, осознание того, что стоит ему хоть чуть-чуть оступиться — и это будет последнее, что он сделает. И он был так зол, так чертовски зол на Сириуса за то, что тот ушёл так легко, даже не пытаясь показать, насколько ему трудно далось это решение. Регулус почти сразу заметил, как изменился брат: улыбки стали шире и искреннее, он отпускал дерзкие шутки в адрес учителей, больше не опасаясь, что те донесут родителям, отрастил волосы, а пирсинг стал частью его образа. Вскоре в школе он прослыл Чёрной овцой из дома Блэков — упрямым, непокорным, и он носил это звание с гордостью. А Регулус всегда был его противоположностью. Он остался. Делал то, что велели родители, чтобы сохранить честь древнего и благородного рода Блэков. Пусть и не по собственному выбору — у него просто не было той свободы, что была у Сириуса. Никто особо не обращал на него внимания, кроме как из-за фамилии, связывающей его с братом — и Регулуса это более чем устраивало. Однако оказалось, что Сириус всё-таки оглянулся — спустя четыре года. И теперь братья Блэк, такие разные, но до боли похожие, пытаются начать всё заново. Ну, как сказать «пытаются» — они вроде как пытались с прошлого года, но теперь Сириус, похоже, решил, что делают они эти недостаточно усердно. Видимо, когда Регулус сказал, что им стоит «поговорить», Сириус понял это как «разговаривать постоянно». Даже во время его личного учебного часа. — И зачем ты вообще учишь французский? Они сидят в библиотеке. Сириус развалился на стуле рядом, закинув ноги на стол, и, не найдя себе другого занятия, донимает брата глупыми вопросами. Регулус не поднимает глаз от своих записей. — Потому что Франция — наш ближайший союзник, и поддерживать политические отношения лишним не будет. — Я не это имел в виду. И ты это знаешь. Регулус игнорирует его, как старается делать последние три дня. — Avez-vous oublié comment parler français au cours des quatre dernières années? — Non, mais j’ai oublié à quel point tu es apparemment énervant. — Может, если бы ты просто отвечал на мои вопросы, я бы перестал быть таким раздражающим. Регулус фыркает: — Конечно, как же. Он заканчивает писать сочинение о вымышленном отпуске, который звучит куда интереснее, чем его настоящие каникулы, проведённые в доме, полном напряжённого молчания, и переходит к вопросам об экологии. Легкотня, но задание идёт в зачёт, так что приходится делать. Сириус замолкает секунд на тридцать — на целую вечность по его меркам. — Предположу, что ты взял этот предмет ради дополнительного балла. А почему я так не мог? Регулус вздыхает, заканчивая последнее задание, и смотрит на брата: — А ты вообще пытался? — Ну… нет. Но ведь нельзя брать второй иностранный, если ты уже им владеешь. — Да, ну я, собственно, тоже не выбирал. Сириус понимающе кивает: — А, маман. — Мгм, — Регулус раскрывает учебник по химии на разделе о карбоновых кислотах и принимается за вопросы, что дал Слизнорт. Сириус убирает ноги со стола, опирается на него локтями и наклоняется вперёд, явно вторгаясь в личное пространство Регулуса. — Ты такой ботан, Рег. Почему ты вообще так много учишься? — В общем-то, для этого и существуют учебные часы, Сириус. — Да? Вот оно как. — Именно. Хотя, это время предназначено для учеников выпускного курса. Так что где тебе положено быть прямо сейчас, Сириус? Чёрт, это же уксусная, а не муравьиная кислота! Регулус хватает ластик и яростно стирает ошибку. — У меня уроки по медиа, но я сказал миссис Кин, что мне нужно снять кое-что для проекта, и она вроде не возражала, ха, так что я пришёл сюда. — У тебя даже камеры нет. — Да я уверен, ей плевать, где я, лишь бы не в её классе. Это, конечно, слегка обидно, но, с другой стороны, теперь я могу быть здесь — с тобой. — О, счастье то какое. — Ты в последнее время всегда торчишь в библиотеке. — А ты наблюдателен. Он, впрочем, прав — Регулус и правда всё время проводит в библиотеке. И последние три обеденных перерыва Сириус — тоже. Он сказал Регулусу, что это потому, что Джеймс проводит дополнительные тренировки с Барти и остальными членами команды перед предстоящим матчем, а Питер занят каким-то групповым проектом по театральному искусству. Но Регулус знает, что у него есть гораздо более приятные компании для обеденного перерыва. Но нет, Сириус приходит в библиотеку, чтобы проводить время с ним, пытается наладить отношения. И хотя Регулус делает вид, что его раздражает присутствие брата (и иногда это действительно так), всё это в целом не ощущается так уж и плохо. Впервые он не чувствует себя тем, кого Сириус выбрал в самую последнюю очередь. Правда, из-за этого он стал реже видеть Ремуса, который теперь по собственной инициативе проводит дополнительные дебаты во время ланча. Они всё ещё проводят вместе первый перерыв в библиотеке, и Ремус клянётся, что вовсе не избегает его. Регулус верит — потому что знает: избегает он Сириуса. Почему — Регулус пока не спрашивает. Пока. — Ты так и не ответил на мой вопрос, почему ты здесь во время обедов. Разве обычно ты не в художественном кабинете? Почему возникла внезапная страсть к учебникам? Ах. Этот вопрос. Тот самый, которого Регулус старательно избегал, потому что знал: стоит ответить — и вскроется целое осиное гнездо. Но, пожалуй, пора. Лучше уж обсудить это, чем учебники по французскому и расписание занятий. Он поворачивается к Сириусу и хмурится, заметив, как близко тот сидит, затем потирает виски — словно готовясь к неминуемой ссоре. — Если я не приду к идеальным оценкам, меня заберут из Хогвартса. Сириус морщится. — Подожди, что? Кто это сказал? Макгонагалл? — Нет. — Тогда почему… — Он замолкает, когда до него доходит смысл, и его лицо приобретает такое выражение, которое Регулус может описать только как чистую ненависть. — Ах, конечно. Чёрт возьми, конечно она так и сделает. Увидела, что ты пробуешь что-то новое, что тебе нравится, что ты перестаёшь быть её послушной марионеткой — и тут же затянула цепи. — Всё в порядке, Сириус. Мне просто нужно доказать, что я могу учиться превосходно, и она немного успокоится… — Нет, Рег, не успокоится. Она будет делать вид, что всё прекрасно, как всегда, а потом… — Он осекается, не в силах закончить, не в силах даже назвать вслух ни одну из тех вещей, через которые им пришлось пройти. Регулус понимает. — Не могу поверить, что она угрожала тебя забрать. Дай угадаю — хотела перевести на домашнее обучение? Он видит, как Регулус слегка кивает. — Хотя нет, вру. Верю. Клянусь, я, чёрт возьми, сейчас… — Что, Сириус? — перебивает Регулус. — Подойдешь к дому, постучишь в дверь и скажешь: «Привет, помните меня, того самого старшего сына, которого вы вычеркнули из жизни четыре года назад? Так вот, не могли бы вы перестать мучить Регулуса и разрешить ему получить, ну не знаю, четвёрку по алгебре?» Гениальный план, правда? Голоса их становятся слишком громкими для школьной библиотеки, но им плевать. Сириус откидывается на спинку стула и всплескивает руками. — А что я ещё должен делать?! — Ничего, Сириус. Дай мне разобраться самому. Сириус коротко, горько смеётся. — Прекрасно у тебя выходит, я посмотрю. Когда ты в последний раз делал что-то ради себя? Когда в последний раз держал в руках кисть? Регулус стискивает челюсть, чувствуя, как злость поднимается изнутри, разгораясь горячим пламенем. — У меня нет выбора. Сириус повышает голос в ответ: — Выбор есть всегда, Рег. Он есть у всех… — У тебя он был, Сириус. Ты сделал свой выбор. А у меня теперь — нет. Пламя разгорается сильнее. — Что значит «нет»? Просто, блядь, уйди, Рег. Я помогу, Джеймс поможет, Эффи, Монти помогут… Регулус фыркает, и гнев вырывается наружу, как горяча лава. — Ты действительно ничего не понимаешь, да? Думаешь, я могу просто уйти после того, что ты оставил после себя? Когда ты сбежал, да, всё было плохо. Но ведь у них остался «запасной вариант». О, нет, маленький запасной Реджи перестал быть запасным и стал наследником, и все их ожидания навалились на мои плечи. Ты правда думаешь, что Вальбурга и Орион Блэк позволят мне просто взять и выйти за дверь? Нет. Мне приходится играть по их правилам, по каждому чёртову пункту, чтобы хоть как-то выжить. Так что, извини, что разочаровываю тебя отсутствием бунтарского духа или как там это назвать, но я играю в долгую игру и короткого пути к финалу для меня нет. Повисает тишина, звенящая, как натянутая струна. На лице Сириуса сменяются эмоции — одна за другой: растерянность, боль, вина, злость. Он не знает, с чего начать. Гнев в крови Регулуса начинает остывать, хотя и не исчезает совсем. — Я реально облажался, да? — тихо спрашивает Сириус спустя какое-то время. — В общем-то да. Сириус фыркает и слегка толкает его в плечо. Регулус усмехается. — У нас всё всегда было через жопу, Сириус. Несколько секунд молчания, потом Сириус снова говорит: — Задумывался когда-нибудь, как бы всё сложилось, если бы мы выросли в нормальной семье? — В смысле, как у Поттеров? — уточняет Регулус. Сириус кивает. — Честно? Даже представить не могу. Братья, которые нормально ладят? Скукотища, не находишь? Сириус смеётся, и Регулус чувствует, как остатки злости уходят прочь. Сириус смотрит ему прямо в глаза. — Знаешь, я четыре года жил в страхе, что у меня больше нет брата. — Понимаю, — тихо отвечает Регулус. И это правда. Для него это чувство началось ещё раньше — когда он впервые заметил, как брат отдаляется, и во всём винил Джеймса Поттера. Забавно, как меняется перспектива. — Та песня, что я играл на пианино на днях… Она была об этом. Ну, на самом деле о многом, но за последние четыре года я её часто слушал. И, наверное, она заставляла меня чувствовать себя ближе к тебе. Регулус смотрит на него с неподдельным недоверием. — Это было до ужаса слащаво. Сириус закатывает глаза. — О, да иди ты. Просто у тебя эмоциональный диапазон, как у кирпича. — А у тебя, значит, тонкая душевная организация. — Во всяком случае, поразнообразнее твоей! Я вот не видел, чтобы ты вставал и пел о своих чувствах. Так что я точно выигрываю конкурс на «меньше эмоционально подавленного брата». Регулус обдумывает это пару секунд, затем поднимается и начинает собирать книги в сумку. Глаза Сириуса расширяются. — Эй, ты что делаешь? Регулус молча убирает карандаши. — Эй, Реджи, извини! Я не это имел в виду. Мы оба можем быть одинаково подавленными, если хочешь… — Замолчи, — резко обрывает Регулус. И впервые в жизни Сириус действительно замолкает. — Идём. Он закидывает сумку на плечо и направляется к двери. Сириус, явно сбитый с толку, следует за ним между рядами книжных стеллажей. Они уже пересекли половину двора, когда Сириус наконец спрашивает: — Что вообще происходит? — Мы идём через двор. Регулус сворачивает к зданию Искусств, и Сириусу приходится ускорить шаг, чтобы не отстать. — Мерлин, ты можешь идти хоть чуть медленнее? — У нас двадцать минут. Скоро начало урока, и я не собираюсь снова опоздать на литературу. — Двадцать минут на что? Регулус игнорирует вопрос, проходя через дверь в здание. Он очень надеется, что мисс Нгуен сейчас нет в классе. — Регулус, только не говори, что собираешься заставить меня рисовать свои чувства или что-то в этом роде. Регулус закатывает глаза, хотя Сириус этого не видит. — Это то, что никому не нужно видеть. — Эй, мои навыки рисования не так уж плохи. Регулус фыркает. — Да, конечно, расскажи это тому, кто поверит на слово. Сириус ничего не отвечает, и Регулус предполагает, что он дует губы. Они доходят до двери в художественный класс, и Регулус с облегчением замечает, что он пуст. Он толкает дверь и заходит внутрь — и впервые за несколько недель чувствует, как напряжение отпускает его. Уголки его губ чуть поднимаются, когда он подходит к столу мисс Нгуен у доски и открывает верхний ящик. — Так мы сюда воровать пришли, да? — лениво спрашивает Сириус, опершись о дверной косяк. — Без осуждения, если что, я всегда за хороший грабёж. — Конечно, ты за, — откликается Регулус. — Но я, в отличие от тебя, не хочу провести неделю на отработке. Он находит то, что искал — маленький ключ, лежащий в стакане в задней части нижнего ящика — и направляется к большому кладовому шкафу у стены. Открыв замок, он включает свет, чувствуя на себе недоуменный взгляд Сириуса. Кладовка оказывается довольно просторной — полки уставлены коробками с кистями, глиной, красками и огромными холстами. То, что нужно Регулусу, спрятано в самом конце, за передвижной пробковой доской, занимавшей почти всю заднюю стену. — Регулус, какого чёрта ты делаешь? — спрашивает Сириус, когда брат выходит из кладовки, держа в руках охапку холстов и эскизов. Регулус на секунду колеблется, потом выкладывает всё это на большой стол посреди комнаты. — Доказываю, что ты не прав, — говорит он и расправляет холсты по поверхности. Сириус хмурится и делает шаг вперед. Регулус замечает, как у него перехватывает дыхание, как меняется взгляд, когда Сириус осознаёт, что видит перед собой. Сердце Регулуса бьётся быстрее. На полотнах — дом, тонущий во мраке, с единственным окном, в котором горит теплый свет; рисунок углём — две руки, тянущиеся друг к другу, но не касающиеся; карандашные наброски — перья-серьги, чёрные кольца. Четыре года чувств — страха, вины, тоски, любви — выложенные перед братом с помощью разноцветных пятен, линий и мазков. Сириус ничего не произносит, просто рассматривает одно полотно за другим. Регулус и не ждёт от него слов — он слишком хорошо знает брата, умеет читать эмоции по лицу, по глазам, поразительно похожим на его собственные. Сириус задерживается у одного холста, взгляд становится мягче, на губах появляется тень улыбки. Регулусу и не нужно смотреть вниз, чтобы понять, на каком именно рисунке он остановился. Ночное небо, глубокие синие и фиолетовые оттенки переходят друг в друга, усыпанные белыми точками звёзд. Внизу — чёрный силуэт утёса, взмывающего ввысь, а на его вершине — две фигуры, два мальчика, глядящих вверх, на две особенно яркие звезды. Старший держит младшего за плечо. — Регулус, — наконец произносит Сириус, голос едва слышен. Регулус поднимает глаза. — Маленький, ты, ублюдок. Ты ведь не мог позволить мне выиграть хоть раз, да? Регулус улыбается. — Конечно, нет. Сириус усмехается в ответ, потом снова смотрит на картины. — Серьёзно, Рег, это невероятно. — Ты уже видел, как я рисую. — Не так. Чёрт, ты просто гениален. Почему твои работы до сих пор не выставлены где-нибудь? Регулус смущённо трёт затылок. — Я не особенно показываю их кому-то. — Правда? Ну ладно, я понимаю, почему ты не хочешь выставлять эти… — он обводит рукой картины, — слишком личное. Но у тебя ведь есть что-то менее… откровенное? — Ты сейчас звучишь прямо как Ремус. Сириус усмехается. — Значит, он парень с головой. Регулус закатывает глаза, а Сириус подходит ближе и кладёт руки ему на плечи. — Регулус Блэк, — торжественно начинает он. — Ты одарён почти так же, как я. Регулус фыркает, но не перебивает. — И ты обязан поделиться этим даром с миром. Мир нуждается в тебе, Реджи. — Ладно, Тони Старк, — сухо бросает Регулус. Теперь уже Сириус фыркает. — Ой, да заткнись, я сейчас вообще-то серьёзен. — Разве ты не всегда серьезен? Сириус моргает, ошеломлённый. — Ты не мог… Это же моя шутка! — Его обиженный тон заставляет Регулуса расхохотаться. — Ладно, ладно. Подумaю насчёт выставки, окей? Сириус кивает. — Я запомнил! Регулус почему-то уверен, что так и будет. — Что ж, — вздыхает он, — это была пустая трата учебного времени. — Эй, ничего подобного!!! Мы сблизились. — Ага. Это точно поможет мне на экзамене по химии. — Эй, химия — это же о связях, не так ли? Вот тебе — семейные связи. Регулус смотрит на него с таким выражением, будто сомневается в здравом смысле брата. — Ты идиот, знаешь об этом? — Сириус делает вид, что оскорблён, а Регулус бросает взгляд на часы. — Чёрт, через пять минут четвёртый урок. Он начинает складывать свои картины, и Сириус помогает. — Почему ты вообще хранишь их под замком здесь? — спрашивает Сириус, передавая ему очередной холст. — Потому что альтернатива только одна — забрать домой. — А, ясно. — Он сразу понимает. Регулус протягивает руку за последним холстом — тем самым, со звёздами и силуэтами, — но Сириус держит его в руке и медлит. — Эй, Сириус? — Мм? — Может, ты хочешь оставить его себе? Думаю, у тебя дома он будет в безопасности. Сириус на мгновение выглядит по-настоящему тронутым, и Регулус не уверен, от жеста с картиной это или от того, что он назвал дом Поттера «его домом», но в любом случае Сириус улыбается. — Да. С удовольствием. — Отлично, — говорит Регулус, возвращая пробковую доску на место. Когда он оборачивается, Сириус всё ещё стоит у двери кладовки, не отрывая взгляда от картины. — Сириус, мы можем так и стоять, конечно, но объяснить это мисс Нгуен будет непросто. — О, — моргает он. — Да, извини. Он делает шаг к выходу, но останавливается. — Эй, Регулус? — Что? — То, что ты сказал раньше о том, что чувствуешь себя запертым в том доме… — Регулус кивает, не понимая, куда это ведет. — У тебя всегда есть дом, знаешь. Рядом мной, я имею в виду. Регулус кивает снова. Конечно, Сириус — и есть его дом. Всегда был. Даже за эти годы, когда он чувствовал себя до жути одиноким. Сириус просто ждал — чтобы он наконец вернулся. Они выходят из кладовки — и замирают. В центре комнаты, сложив руки на груди, стоит мисс Нгуен. — О, здравствуйте, мисс, — говорит Сириус, и Регулус тут же бьёт его в плечо, пока тот не успел ляпнуть что-нибудь ещё. Сириус морщится и потирает руку. — Мистер Блэк, — она смотрит на него, как будто у нее приступ посттравматического флешбека. — Не думаю, что видела вас здесь со времён… девятого класса? — Э-э, вероятно, — натянуто отвечает Сириус. Она качает головой и переводит взгляд на Регулуса. Улыбка смягчает её лицо. — Регулус, давненько ты сюда не заглядывал вне уроков. Регулус не понимает, почему чувствует вину. — Да, я знаю. Это мой учебный час, я просто хотел забрать кое-что перед следующим уроком. Надо было спросить, простите. Сириус удивлён его извинением, но Регулус и сам понимает — он слишком уважает мисс Нгуен и ту атмосферу безопасности, которую она создаёт для своих учеников. Она взглядом скользит по картине, которую держит Сириус. Если она удивлена, то этого не показывает. — Понятно. Ну что ж, вы ничего не испортили, и, к моему изумлению, «гость» тоже ничего не натворил, — она бросает на Сириуса острый взгляд, тот виновато усмехается. — Так что, думаю, мы можем считать это предупреждением. — Спасибо, мисс Нгуен. — Ты знаешь, Регулус, ты всегда здесь желанный гость, — говорит она с лёгкой улыбкой. — Но лучше без взлома. Она протягивает руку, и Регулус кладёт в неё ключ. — Понял, — спокойно отвечает он. Она кивает. — Тебе бы уже идти на четвёртый урок, звонок вот-вот прозвенит. Он тоже кивает, и они вместе с Сириусом выходят из класса. — Охренеть, — выдыхает Сириус, когда они проходят по коридору достаточно далеко, чтобы их никто не услышал. — Как тебе удалось выкрутиться? — Это называется доверие и взаимное уважение, Сириус. Погугли на досуге. — И всё-таки не верится, что есть учитель, который любит тебя больше, чем меня. Серьёзно, это несправедливость. Регулус закатывает глаза — в тот же момент раздаётся звонок. — Ладно, поговорим позже. Только спрячь это в машину, прежде чем пойдёшь на урок, — говорит он, кивая на картину, которую Сириус прижимает к себе, стараясь не выставлять напоказ. — Хорошо, ма-ам. Регулус указывает на него пальцем. — Даже. Не. Смей. Сириус смеётся. — Встретимся в библиотеке в обед? Регулус задумывается на секунду. — Знаешь, думаю, сегодня я пойду в художественный класс. — Отлично, — улыбается Сириус. — Значит, обедаем в художественном классе. Увидимся, Реджи! Он разворачивается и уходит в сторону парковки. — Прекрасно, — бурчит Регулус себе под нос и направляется на урок. Во время обеда он действительно возвращается в художественный класс. И хотя где-то глубоко внутри привычный голос шепчет, что стоило бы заняться учёбой, Регулус заставляет себя его заглушить — и впервые за несколько недель берёт в руки кисть. Как и ожидалось, появляется и Сириус. Но не один. Ремус, получив короткое сообщение с вопросом, куда Регулус подевался, если не в библиотеке, тоже приходит — и выглядит по-настоящему счастливым, увидев, что тот снова за работой. Счастливым… но не оттого, что здесь есть Сириус. Этого он, похоже, был бы рад избежать: всё время он разговаривает только с Регулусом, демонстративно игнорируя его старшего брата. Атмосфера становится утомительной до невозможности. К счастью, вскоре появляются Эван и Пандора, и напряжение в комнате немного рассеивается. Они болтают то с Сириусом, то с Ремусом, давая Регулусу возможность наконец сосредоточиться на рисунке. Он не понимает, как так вышло, что из уединённого часа рисования всё превратилось в собрание из пяти человек, но неожиданно ловит себя на мысли, что ему не так уж и некомфортно. Он доверяет этим людям и это словно столкновение разных миров — но в хорошем смысле. Ну… за исключением непонятной вражды между его лучшим другом и его братом. *** Среда — день репетиций. И, как бы Регулус ни пытался заглушить трепет, сердце всё равно предательски сжимается при мысли о том, что он снова увидит Джеймса. С субботнего выступления они не разговаривали, а ведь Регулус согласился пойти с ним на арт-выставку на этой неделе. Ни планов, ни договорённостей они так и не обсудили — и Регулус уже всерьёз задаётся вопросом, зачем вообще сказал «да». Ну, по крайней мере, так он себе это объясняет. Стоит ему войти в актовый зал, взгляд сразу фокусируется на Джеймсе. Будто в груди натянута невидимая нить, которая тут же дёргает его в ту сторону. И даже если бы он попытался её перерезать — всё равно не смог бы. Чёрт побери, он слишком остро ощущает его присутствие. Всё, чего он сейчас хочет, — это подойти и сказать Джеймсу перестать существовать, чтобы, наконец, прекратил занимать все его мысли. Джеймс сидит вместе с Питером и Марлин в середине зала, левее к сцене. Регулус уже почти решает проигнорировать их и занять своё привычное место на заднем ряду, но Питер, заметив его первым, машет рукой. Джеймс оборачивается — и улыбается той самой улыбкой, которая, кажется, могла бы остановить все войны. И, конечно, улыбается ему. Все планы на уединение мгновенно летят к чертям. — Привет, — говорит Джеймс, как только Регулус подходит ближе. — Здравствуй, — отзывается тот сухо, усаживаясь рядом. — Привет, Регулус, — добавляет Питер. — Как дела? — Просто прекрасно, — отвечает он с легким оттенком сарказма. — Отлично, — говорит Питер, совершенно проигнорировав тон. — Мы как раз обсуждали матч в субботу, — вмешивается Марлин, и в её глазах появляется блеск, от которого Регулусу почему-то становится не по себе. — Ты пойдёшь? — Нет, — коротко отвечает он, и улыбка Джеймса чуть тускнеет. — У меня в субботу дела, которые нельзя отменить, — добавляет он, внезапно почувствовав, что не хочет быть причиной того, чтобы свет в глазах Поттера погас. И это чистая правда: в субботу — семейный обед с родителями, Нарциссой, Беллатрисой и их спутниками. Настоящее испытание. Регулус уже заранее представляет, сколько ядовитых реплик и завуалированных угроз ему предстоит выслушать. Даже катастрофа вроде Титаника не сравнится с «ужасами» семейного обеда Блэков. — Жаль, — говорит Питер. — Да, Питер, согласна. Жаль, правда? — Марлин бросает на Регулуса взгляд настолько острый, что, тот кажется, способен разрезать воздух. — Всё в порядке, — вмешивается Джеймс, прежде чем Регулус успевает ответить своим фирменным ледяным взглядом. — Может, в следующий раз? Регулус внутренне ругает себя, когда слышит, как его собственный рот произносит: — Конечно. Но потом Джеймс снова улыбается — и, чёрт возьми, жалеть об этом больше невозможно. Репетиция начинается. Мисс Трелони объявляет, что из-за отсутствующих они перескочат вперёд и будут работать над финальной сценой пьесы. Эту сцену они ещё не разбирали, и Регулус даже не успел продумать декорации, поэтому он достаёт блокнот и карандаш, чтобы набросать первые идеи. Марлин и Питер участвуют в этой сцене, так что они уходят вперёд. Марлин, проходя мимо, подмигивает Джеймсу и ухмыляется. — Ты снова рисуешь, — говорит Джеймс, когда его друзья отходят. В голосе слышится радость, от которой Регулусу приходится усилием воли отвлечься. — У тебя с моим братом, похоже, одно и то же хобби — быть донельзя проницательными, — бросает он, глядя, как мисс Трелони двигает столы и стулья, и тут же добавляет их в свой набросок, чтобы учесть в будущем. — Эм… спасибо? — Джеймс, судя по лицу, не знает, что значит «донельзя проницательный». Регулус едва заметно улыбается. — Рад, что ты снова рисуешь, — продолжает Джеймс. — Я скучал по этому. Регулус ничего не отвечает. Только чувствует, как в животе снова порхают эти дурацкие бабочки. Проклятье, они вообще его не слушаются. Они сидят молча уже довольно долго: Регулус рисует, а Джеймс… очевидно, просто наблюдает за ним. Минут пятнадцать проходит, прежде чем Регулус подаёт голос. — Ты так и собирался смотреть на меня весь репетиционный час? — уточняет он, не отрывая взгляда от рисунка. — Ну, вообще-то нет, — отвечает Джеймс. — Но потом ты начал рисовать. Ты вообще знаешь, как выглядишь, когда рисуешь? Регулус поворачивает голову, бросает на него быстрый взгляд. — Пожалуй, нет. На губах Джеймса появляется лукавая улыбка. — Вот если бы знал, тебе бы не пришлось задавать этот вопрос. — Ты несёшь полную чепуху, Поттер. Джеймс задумывается на секунду. — Ладно, представь: ты идёшь в художественную галерею. Ну, не собираешься там торчать часами, просто заглянул мимоходом. И вдруг проходишь мимо картины — и что-то в ней, в её красоте, останавливает тебя. И ты стоишь, просто смотришь, пока не осознаешь, что пролетел целый час, а ты всё ещё не можешь оторваться. — Кто вообще идёт в галерею без намерения провести там несколько часов? — Господи, ну подыграй мне хотя бы раз, — закатывает глаза Джеймс. Регулус тяжело вздыхает. — Ладно. Допустим, я стою и смотрю на картину целый час. — Ну вот, именно. — …Что? — О, черт возьми, Регулус, как ты вообще попал в продвинутую группу по литературе, если не можешь понять простую метафору? Ты — эта картина. Регулус хмурится, раздражённый его тоном… а потом до него доходит. Ах. Он — картина. А Джеймс, оказывается, умеет флиртовать. Причём чертовски хорошо. Что совсем нехорошо для Регулуса и его личной стратегии под названием «не реагируй, пока флирт не закончится и чувства не рассосутся». Джеймс снова улыбается. Конечно же, снова ему. И Регулусу нужно, чтобы он перестал, потому что в голове внезапно не остаётся ни одной остроумной фразы. Вместо этого он решает сменить тему: — Кстати о галереях. Мне когда-нибудь доведётся увидеть выставку твоего отца? Сам не знает, почему это ляпнул. Джеймс, судя по его лицу, тоже не ожидал — его улыбка тут же спадает, глаза распахиваются шире. — О… Я просто… ну… — он делает глубокий вдох, и у Регулуса неприятно скручивается что-то в животе. — Извини. Я просто не знал, хочешь ли ты всё ещё пойти. Скручивание понемногу отпускает. — Я же сказал «да», разве нет? — Да, сказал. — Джеймс проводит рукой по своим вечно взъерошенным волосам. — Она работает до воскресенья, но ты же говорил, что в субботу занят… я просто не знаю, касается ли это и вечеров. Регулус сам не уверен, поэтому кивает — на всякий случай. — Ну, значит, остаётся пятница. Тебе подойдёт? — Вроде бы да. Предполагаю, твои родители и Сириус тоже пойдут? Выражение лица Джеймса становится виноватым. — Э-э, вообще-то родители в пятницу ужинают с Петтигрю, а Сириус вроде бы идёт на концерт с Мэри. Так что… будем только мы вдвоем. Это… ну, тебе будет комфортно? Он выглядит таким нервным, что у Регулуса чуть подрагивают уголки губ. — Думаю, я смогу это пережить. И вот она — фирменная, солнечная улыбка Джеймса Поттера. — Отлично! Галерея в Лондоне, так что поедем на поезде. Я заеду за тобой в шесть, идёт? — Заедешь за мной? — Ну да. Отвезу нас на станцию. Или у тебя аллергия на час в моём обществе? Если да, без проблем, можешь доехать сам. Регулус на секунду действительно обдумывает этот вариант. — Ладно, по рукам. Только припаркуйся подальше от моего дома. — Почему? — Моя мать едва терпит Ремуса. Даже не хочу представлять, что будет, если на пороге появишься ты. Джеймс нехотя кивает. — Понял. Значит, шесть вечера, пятница. Надо бы освежить свои знания в искусстве. Регулус бросает на него взгляд, полный презрения, когда тот сияет собственной игрой слов. — Всё, я передумал. — Ну же, Регулус! Прости, больше не буду. Не думал, что моя шутка окажется такой… бесцветной. Он поднимает брови, но, видя, как Регулус сверлит его взглядом, добавляет: — Тяжёлая публика, ясно. Что ж, мне, пожалуй, пора Винсент ван гоу отсюда. Следует короткая пауза. — Произносится «Ван Гог», — сухо замечает Регулус. Джеймс моргает. — Что, правда? Не может быть! Он вытаскивает телефон, быстро печатает что-то в поиске. — Охренеть. — Поднимает глаза. — Похоже, мне действительно есть чему у тебя поучиться. — Это очевидно, Поттер. — Тогда я с нетерпением жду пятницы. Регулус ловит себя на том, что он тоже. Будет неплохо хотя бы на вечер выбраться из этого скучного городка в Суррее, где все знают чужие секреты лучше собственных, и раствориться в шумных улицах Лондона. Он и правда хочет увидеть больше работ Монти — золотой олень всё ещё не выходит у него из головы. Конечно, остаётся ещё сам Джеймс, о котором Регулус старается не думать слишком много. Ведь это же не свидание, верно? Нет. Точно нет. *** Джеймс ужасно нервничает перед своим свиданием. Ну, технически, он знает, что, вероятно, это вовсе не свидание — ведь у него нет ни малейшего понятия, что чувствует к нему Регулус, и за последние три дня ни один из них даже не произнёс это слово вслух. И всё же ощущается именно как первое свидание: нервы натянуты до предела, а где-то в груди всё время порхают щекочущие бабочки, и Джеймс уже просто смирился с их присутствием. Хотя одновременно всё это кажется гораздо… большим, чем свидание. Он уже перемерил не меньше дюжины сочетаний одежды, безуспешно пытался пригладить волосы и чуть не врезался в ворота, выезжая со двора. По пути он опускает окна, впуская прохладный вечерний воздух, и ветер треплет ему волосы, остужая пылающее лицо. Хотелось бы хоть какой-то намёк на то, что чувствует Регулус. За последние две недели Джеймс не прекращал разговаривать с ним и флиртовать — всё смелее и смелее, надеясь, что тот подаст хоть какой-то знак, позволит понять, в каком он настроении, на какой волне. Но пока — ничего. Джеймс тяжело стонет, подъезжая к улице, где живёт Регулус, и, остановившись, вжимает лоб в руль в попытке прийти в себя перед встречей. Тук-тук. — Вечер уже настолько ужасен? — раздаётся голос снаружи. Джеймс вскидывает голову — Регулус стоит у пассажирской двери, говоря с ним через открытое окно. К щекам Джеймса тут же приливает жар. — Нет-нет, просто… — Он запинается, потом выдыхает. — Странный был день. Регулус хмыкает, открывая дверь и садясь в машину — и все связные мысли моментально вылетают из головы Джеймса в то же самое открытое, блять, окно. Потому что Регулус выглядит… ну, чертовски восхитительно. На нём чёрные джинсы, которых Джеймс раньше на нём не видел, белая рубашка с воротником, заправленная в пояс, рукава закатаны до локтей, поверх — короткий чёрный жилет без рукавов. В ушах — серебряные звёздочки, а на шее — подвеска в форме полумесяца, в тон. Волосы свежевымытые, мягко опадают на лицо, а глаза… глаза сегодня цвета лунного света, острые и холодные. — Джеймс, — говорит Регулус, и только его голос способен вывести Джеймса из оцепенения. — М-м? — Он всё ещё не в состоянии связать и пары слов: это слишком сложно в данный момент. — Я не картина, — напоминает Регулус, явно отсылая к их разговору в среду. И Джеймс думает: нет, конечно, не картина. Потому что он уже уверен — все произведения искусства в галерее побледнеют рядом с тем, кто сейчас сидит в его машине. Он делает глубокий вдох, заставляет себя отвести взгляд, включает передачу и трогается с места. — Ну что, как день прошёл? — спрашивает Джеймс спустя добрых пять минут, когда наконец возвращает способность говорить. — Я видел тебя два часа назад на репетиции. — Знаю, но мы толком не поговорили. Ты затыкал меня каждый раз, как я открывал рот. — Я пытался закончить рисунок. Тебе ведь уже на следующей неделе придётся начинать строить декорации. Ах да, декорации. Джеймс особо не в восторге от перспективы проводить репетиции в столярке вместо театрального класса. — Я всё ещё не представляю, как смогу передать всё это как надо. — Я тоже, — спокойно отвечает Регулус. Джеймс усмехается и качает головой. — И всё же, — повторяет он, — как прошёл день? — Тебе действительно интересно? Он бросает на него короткий взгляд. — Да, Регулус. Интересно. Тот ненадолго умолкает, будто решает, серьёзен ли Джеймс. — Неплохо. Было искусство — первым уроком, а потом день пошёл под откос. Французский прошёл нормально, химия была в лаборатории, это хотя бы чуть интереснее, чем теория. В целом, день как день. — До этого момента, разумеется. Джеймс буквально чувствует, как Регулус закатывает глаза. — Ну, если ты так считаешь. — Ты правда говоришь по-французски? Я знаю, Сириус говорит, хоть и не любит, но если ты тоже — это чертовски круто. — Oui, je parle effectivement français. Стоит только Регулусу сказать это, как у Джеймса что-то скручивает внизу живота. — Чёрт, ладно, больше так не делай, пока я за рулём. — Faire ce que, Potter? — Серьёзно, Регулус. — Ne pouvez-vous pas le gérer? — Регулус. Я серьезно сейчас врежусь в дерево. Регулус тихо смеётся. — Ладно, Поттер, — говорит он. — А у тебя как день прошёл? Джеймс удивлён, что тот вообще спрашивает, но отвечает с готовностью: — На самом деле, отлично. Утром была тренировка к завтрашнему матчу — мы их точно порвём. Он улыбается, чувствуя взгляд Регулуса на себе. — Потом были спортивные науки и физра, так что день удался. — Подожди, ты выбрал два спортивных предмета? — Технически три, если считать физическую рекреацию — это, по сути, силовые тренировки. — Господи. То есть из шести возможных предметов половина у тебя это разновидности спорта? — Ага. — Невероятно. Мы с тобой совершенно разные люди. — Зато, как говорят, противоположности притягиваются. На секунду в машине воцаряется тишина — Регулус, видимо, решает проигнорировать этот комментарий. — И какие ещё предметы ты выбрал, чтобы я хотя бы не захотел выпрыгнуть из окна от концентрации спорта? — Английский, к моему глубочайшему сожалению — я в нём всегда был ужасен. Ещё математика, хотя, странное дело, я в ней не так уж плох. И медиа — выбрал потому, что Сириус тоже туда пошёл и уверял, что это лёгкая пятёрка. Забавный факт: нет, вовсе не лёгкая. И, к тому же, нас зачем-то раскидали по разным классам. — Догадываюсь, почему. Джеймс усмехается. — Ну да, мы временами немного… хаотичные. Регулус фыркает. — «Немного» — мягко сказано. Я слышал, кто-то во вторник поменял все верхние ящики у учительских столов в здании естественных и гуманитарных наук. Не знаешь, случайно, кто это был? Джеймс хлопает ладонями по рулю. — Наконец-то! Я всю неделю ждал, когда ты это упомянешь. Круто, правда? — Одно слово — «круто». Другое — «идиотизм». Как тебе вообще удалось не попасться? Шесть лет подряд ты делал всё, чтобы быть пойманным. — Ах, ну… я, скажем так, передал часть планирования на аутсорс. — Даже уточнять не буду, — сухо произносит Регулус. — И правильно делаешь. — Сириус в курсе? — Нет. — Думаю, тебе стоит устроить вечеринку и рассказать ему. — И зачем же? — Потому что всем было бы чертовски весело смотреть, как он пытается тебе навалять. К тому же, не помешает немного сбить с него спесь. — Ах, то есть ты думаешь, что в драке я бы выиграл, да? — Джеймс косится на него и приподнимает бровь. — Только не зазнавайся, Поттер. — О, уже зазнался, — ухмыляется Джеймс. Ему нравится это лёгкое подшучивание. Почему разговоры с Регулусом всегда такие — простые, естественные? Это успокаивает. Они болтают о занятиях, о репетициях, о том, как Сириус, вероятно, уже напился на концерте вместе с Мэри, творит глупости и получает от этого неподдельное удовольствие. Потом они добираются до станции, садятся в поезд — и говорят ещё больше. Разговор плавно перетекает в обсуждение любимых книг, фильмов, сортов мороженого и в извечный спор: чьё всё-таки лучше — шоколадно-мятное, как утверждает Регулус, или с кусочками шоколадного печенья, как настаивает Джеймс. Тот торжественно объявляет, что им обязательно нужно попробовать оба вкуса как можно скорее и навсегда разрешить спор. На своём «наверное-не-свидании» они говорят обо всём, о чём обычно говорят на первом свидании. Узнают друг друга. А Джеймс впитывает каждое слово Регулуса, как человек, блуждавший по пустыне и вдруг нашедший самый чистый источник воды на земле. Всё, что он узнаёт о нём, кажется удивительным, и с каждым новым фактом что-то в голове Джеймса становится на место — будто Регулус — это сложнейшая мозаика, и он, Джеймс, не может дождаться, чтобы сложить её целиком. Он понимает, что пока они лишь коснулись поверхности — все их вопросы и ответы самые простые, осторожные, но Джеймс не спешит. Он готов слушать всё, чем Регулус захочет поделиться, и готов рассказывать взамен свои истории — рано или поздно, все до одной. Но пока что они просто два парня, в переполненном вагоне, сидящие плечом к плечу, незнакомые для всех, кроме друг для друга. И этого более чем достаточно. Слишком скоро поезд доходит до их станции, и они выходят, направляясь к галерее, петляя по вечерним улицам. Джеймс всегда любил Лондон — и сегодня не исключение. Он любит, как осенний ветер свистит между зданиями и мощёными переулками. Любит гул машин, которые проносятся мимо, и людей, равнодушно проходящих сквозь этот шум, замкнутых в своих мирах. Больше всего он любит свет: слишком яркие светофоры, витрины магазинов, которые будто никогда не закрываются, фонари, вытягивающиеся в длинные цепочки, опоясывающие город. Там, где звёздам не дают сиять, город создаёт свои собственные созвездия — переплетённые, живые, указывающие путь заблудшим душам в бесконечном потоке улиц. Но сегодня Джеймс не чувствует себя заблудшим. Совсем наоборот. Минут через десять они добираются до художественной галереи Уайтчепел — в восточной части города. Джеймс бывал здесь не раз: за последние годы работы его отца не раз выставлялись в современных арт-пространствах по всему Лондону. — Ты тут когда-нибудь был? — спрашивает он, останавливаясь перед фасадом здания из белого кирпича. — Нет. — Регулус чуть усмехается. — Для художника я, на удивление, мало видел искусства вживую. Не потому, что не хотел. Просто… в моей семье это никогда не считалось чем-то нужным. А когда я проявил к этому интерес — тем более. Джеймс не удивлён, но от этого только сильнее сжимается сердце. Ему тут же хочется взять Регулуса и показать ему все галереи города, одну за другой. — Ну что ж, прошу, — говорит он, делая приглашающий жест. Регулус глубоко вдыхает и входит внутрь. Галерея поражает светом и простором — чистые, залитые белизной залы, в которых удивительным образом сочетаются современность и классика. Белые стены с вкраплениями открытой кирпичной кладки, высокие потолки с окнами под самой крышей и старые деревянные балки, бережно восстановленные, словно мост между прошлым и настоящим. В вестибюле Джеймс оборачивается к Регулусу — и на миг замирает: в его глазах мелькнул блеск, от которого у Джеймса перехватывает дыхание. — Так, работы отца — в восточном крыле, в экспозиции современных художников. Но мы должны обойти всё здание, — говорит он с улыбкой. — То есть, ты должен рассказать мне всё об искусстве. Просветить, так сказать. Он немного смущается. — Ну, если хочешь, конечно. На долю секунды между ними повисает тишина. А потом Регулус улыбается — по-настоящему, тепло, искренне. И Джеймс вдруг осознаёт: никто раньше не просил Регулуса рассказать о том, что он любит. О том, что наполняет его жизнь смыслом и страстью. — Пойдём, — тихо говорит Регулус. И они идут. Полтора часа они бродят по галерее: Регулус рассказывает обо всём, что знает — а знает он, как выясняется, очень много. Он говорит о выразительных мазках, о красоте красок и точных линиях. Объясняет, какие работы вдохновлены древнегреческими мастерами, а какие — удивительные гибриды стилей. Читает подписи, расшифровывает их смысл, комментирует — то с восхищением, то с лёгкой усмешкой. Регулус наполняет смыслом залы, которые иначе для Джеймса остались бы просто красивыми картинками на стенах. И Джеймс, если честно, получает от этого настоящее удовольствие. Хотя, пожалуй, дело не столько в картинах, сколько в том, каким он видит сейчас Регулуса — открытым, живым, лёгким, не прячущим взгляда, каким Джеймс его никогда прежде не видел. Его глаза — словно серебристое озеро под лунным светом, отражающее сияние, исходящее от него самого. И Джеймс счастлив просто стоять на берегу и смотреть. Это финал чемпионата мира для Регулуса. И, чёрт побери, он играет блестяще. Наконец они доходят до восточного крыла. Перед входом в экспозицию останавливаются, читая имена художников, и Джеймс чувствует, как грудь переполняет гордость, когда он видит: Флимонт Поттер. Он оборачивается к Регулусу. — Теперь моя очередь, — подмигивает он и шагает вперёд, не дав тому задать вопрос. Он проводит Регулуса по залу, рассказывая всё, что знает — то, что десятки раз слышал от отца. О культуре Азии, о том, как западный колониализм повлиял на древнейшее искусство мира. О художниках Индии и о том, как искусство отражает многогранность их страны. О вдохновении отца, о золотых прожилках, проходящих сквозь каждую скульптуру — символе прочной связи с индийскими корнями. Джеймс говорит, а Регулус слушает — внимательно, уважительно, впитывая каждое слово. Они останавливаются у последней работы — одной из отцовских. Простая, по сравнению с другими, но, по мнению Джеймса — одна из лучших. Пусть он и немного предвзят. Небольшая статуэтка льва, чуть больше ладони. Золотая грива, как солнечные лучи, раскинулась вокруг морды. Лев сидит спокойно, но пасть раскрыта — будто он рычит в небо. В этой фигуре есть нечто, что Джеймс просто чувствует — какая-то сила, живая и гордая. И в том, что он сейчас делится этим с Регулусом, есть что-то особенно важное. Он поворачивает голову, собираясь сказать, что поза льва — отражение человеческой внутренней ярости, но, взглянув на Регулуса, понимает, что в этом нет нужды. Тот и так всё понял. Конечно — он ведь художник. И, чёрт возьми, невероятно гениальный. — Ну, — произносит Регулус спустя минуту, — видимо, талант через поколение передаётся. Джеймс моргает, уставившись на Регулуса, а потом начинает смеяться — громко, заливисто, так, что смех отзывается под потолками галереи, заставляя людей оборачиваться. Но ему плевать. Потому что Регулус — тот самый парень, который умудряется удивлять его снова и снова и, без сомнения, самое прекрасное, что есть сейчас в этом здании. И он улыбается ему. И это всё, что имеет значение. Они выходят из галереи чуть позже девяти, когда та уже почти закрывается. Воздух на удивление тёплый для начала октября, и Джеймс, который совсем не готов разъезжаться по домам, делает предложение: — Ну что, Блэк, готов поставить на кон свою репутацию? — Боюсь, спросить, что ты имеешь в виду, — сухо отвечает Регулус. Джеймс закатывает глаза. — Просто пошли за мной. Они проходят немного по улице, и Джеймс останавливается. — Я приходил сюда всё детство. Лучшее мороженое во всём Лондоне, клянусь. Регулус скептически поднимает бровь, но не возражает, и они входят в лавку. Внутри пахнет просто божественно. — Вечер добрый, — приветствует их продавец с густым кокни-акцентом. — Что вам наложить, парни? — Здравствуйте. Большой стаканчик, пожалуйста: шарик шоколадно-мятного и шарик с кусочками шоколадного печенья. И две ложки. Продавец улыбается, аккуратно накладывает мороженое и принимает деньги у Джеймса. — Спасибо, — весело говорит тот и оборачивается к Регулусу. — Внутри или снаружи? — Зачем избегать такой приятной погоды? — отвечает тот, и они выходят обратно на улицу. Сидеть особо негде — Лондонская улица оживлена, все лавочки заняты, поэтому они прислоняются к стене, которая выглядит относительно чистой, и молча едят мороженое, наблюдая за суетой вокруг. Тишина между ними не тяготит, наоборот — она уютная, приятная. — Знаешь, — говорит Джеймс через пару минут, — кажется, я начинаю проникаться мятным вкусом. — Так и должно быть. Это же лучший выбор, — отвечает Регулус, глядя на него, когда подносит ложку ко рту. И, если честно, выглядеть настолько хорошо, просто поедая мороженое, должно считаться просто незаконным. — Не соглашусь, пока ты не попробуешь с печеньем, — ухмыляется Джеймс. — Не понимаю, в чём кайф есть куски сырого теста в мороженом. — Во-первых, это не сырое тесто. Его специально делают для мороженого. А во-вторых — ты вообще пробовал его? Регулус смотрит на него долгим, выжидающим взглядом, потом раздражённо выдыхает, берёт ложку и зачерпывает шарик с печеньем. Секунду изучает его, будто тот может его отравить, и всё-таки отправляет в рот. Джеймс наблюдает, как в глазах Регулуса мелькает слабая искра удивления, как он резко втягивает воздух, а потом торопливо хмурится, будто хочет скрыть реакцию. — Лучшее, правда ведь? — довольно спрашивает Джеймс, уже с торжествующей улыбкой. — Заткнись, — бурчит Регулус, выхватывая у него стаканчик и тянется ложкой, захватывая ею еще порцию. Джеймс вскидывает руки к небу. — Я сделал это! — громко объявляет он, так что несколько прохожих оборачиваются. — Я выиграл спор у Регулуса Блэка! — Черт возьми, Поттер, веди себя прилично, — цедит тот, но уголки его губ предательски дрожат. — Уверен, я вёл себя вполне прилично. Особенно когда поставил тебя на место. — Всё, я пошёл, — говорит Регулус и решительно разворачивается, направляясь по улице. — Если ты пытаешься дойти до станции, то она в другой стороне, — лениво окликает его Джеймс. Регулус останавливается. Джеймс видит, как он почти физически борется с желанием проигнорировать реплику и уйти. Но, в конце концов, поворачивается, медленно идёт обратно, сверкая глазами. — Лёд трещит, Поттер, — бросает он и проходит мимо, теперь уже в правильном направлении. Джеймс смеётся, чувствуя, как в груди разливается приятное, тёплое чувство, и идёт следом. Дорога обратно в Суррей выдается куда более людной — пятничный вечер, магазины закрываются, люди спешат по домам. В вагоне тесно, и им приходится сидеть вплотную на одной лавке. Джеймс ощущает тепло тела Регулуса рядом, и то, как это действует на него, кажется просто нелепым. Сердце грохочет так, будто сейчас вырвется наружу, а в животе не просто бабочки — их целый рой. Мысли распадаются на обрывки. К счастью, Регулус всё ещё на него сердится и молчит, не начиная разговор. Пятьдесят минут тянутся долго, и всё же, когда поезд останавливается, Джеймсу не хочется выходить. Он мог бы сидеть так вечно. Но в конце концов они выходят и возвращаются к машине Джеймса. Перед тем как завести двигатель, он поворачивается к Регулусу: — Итак. Если не считать мороженого, которое, между прочим, доказало, что ты можешь быть не менее драматичным, чем Сириус… — Осторожнее, Поттер. Ходишь по тонкому льду. — …то я на самом деле отлично провёл время. Оказывается, искусство может быть довольно интересным. По крайней мере, если рядом ты. Выражение лица Регулуса смягчается — едва заметно. — Да, — тихо говорит он. — Должен признать, это было здорово. Пожалуй, стоит почаще сбегать на тайные арт-прогулки. — Подожди… ты сбежал? — Ну, если считать побегом то, что я сказал матери… мол, если она не отпустит меня, я при всём семействе подниму тему моих неидеальных оценок и внезапного интереса к театральному кружку. — Он пожимает плечами. — Ох, чёрт… Так вот почему ты не можешь прийти завтра на матч? — Джеймс чувствует, как глупо звучат теперь его прежние тревоги, будто Регулус не хотел приходить из-за него. — Ага. Всё будет нормально. Худшее, что может случиться — немного крика и эмоциональных манипуляций. Джеймс моргает. — Знаешь, если тебе когда-нибудь нужно будет вырваться из этого дома, двери нашего всегда открыты. Регулус слегка улыбается. — Знаю, Джеймс. Спасибо. Но нам, наверное, стоит уже ехать — пока еще не поздно. Джеймс кивает, включает зажигание и выезжает со стоянки. Семь минут дороги проходят в молчании — только потрескивает радио. Он останавливается в паре домов от дома Блэков. Они оба не двигаются. — Хотел бы я что-нибудь сделать для тебя, — тихо говорит Джеймс, сам не замечая, как срываются слова с его губ. Регулус не отвечает сразу, и Джеймс уже начинает думать, что ляпнул что-то не то. Но потом тот всё же произносит: — Ты уже сделал. Сегодня. То, как ты слушал меня в галерее — по-настоящему слушал, как тебе было важно то, что я говорю. И то, что ты поделился со мной частью своей культуры… Это многое для меня значит. Ты даже не представляешь, насколько. Слова эти трогают Джеймса так глубоко, что следующая фраза просто вырывается сама собой: — Ты многое для меня значишь, Регулус. Опять тишина. — Ты тоже для меня важен. Джеймс удивлённо поворачивается к нему. Регулус медленно поворачивает голову в ответ, встречаясь с ним взглядом. Джеймс выдыхает, и этот выдох плавно превращается в улыбку. — Я правда рад, что ты сегодня пошёл со мной. Регулус кивает. — Как ни странно, я тоже. — Слушай, в следующий раз, когда захочешь сходить в галерею, просто позвони мне. Уголок губ Регулуса чуть приподнимается. — Возможно, я так и сделаю. Джеймс задумывается на секунду, потом протягивает руку: — Дай свой телефон. — Нет уж. После Сириуса я никому не доверяю. — Что он сделал? Хотя, неважно. Обещаю, не сделаю ничего глупого. — Это звучит как сомнительное обещание, — замечает Регулус, но всё же разблокирует телефон и неохотно протягивает его. Джеймс быстро что-то набирает, и через секунду из его собственного кармана раздаётся короткий сигнал. — Готово. Теперь ты можешь мне позвонить. Или написать, если так проще. Он возвращает телефон, и их пальцы едва касаются друг друга. Джеймс чувствует лёгкий разряд — и думает, почувствовал ли его Регулус тоже. — Ладно, мне пора. — Регулус открывает дверь. — Спасибо за сегодняшний вечер, Джеймс. Правда. — В любое время, — отвечает тот. Регулус встречает его взгляд, и на одно короткое мгновение Джеймсу кажется, что тот смотрит не только в глаза, а чуть ниже — и он невольно замирает: а что если… Но миг проходит. Регулус отводит взгляд, выходит из машины. — Удачи завтра на игре. И как ты там говорил? Разнеси их? Джеймс усмехается, выдыхая: — Спасибо, Регулус. — Спокойной ночи, Джеймс. Он закрывает дверь и уходит вдоль улицы. Когда сворачивает к своему дому, фигура исчезает из виду. Когда Джеймс добирается домой, почти одиннадцать. Из комнаты Сириуса доносится тихая музыка. Всё ещё окрылённый вечером с Регулусом, Джеймс распахивает дверь, собираясь, как обычно, устроить шумный музыкальный номер. Но видит совсем не то, чего ожидал: полуголого Ремуса Люпина, вскакивающего с кровати, где он определённо сидел верхом на Сириусе; и самого Сириуса Блэка — растрёпанного, с опухшими от поцелуев губами и глазами, полными ужаса. Джеймс поднимает руки к небу: — Да вы, блядь, издеваетесь надо мной.