The Long Game

Джеймс уже сбился со счёта, сколько раз в своей жизни он произносил слово «любовь». Он употребляет его, когда говорит о том, как утреннее солнце касается кожи во время пробежек и наполняет его тело энергией. Он говорит его, когда рассказывает о фильме «Она — мужчина» — своём самом любимом, хоть и «гилти плеже» кино. Он говорит его, когда Питер приносит ему ещё один тёплый кусок бананового хлеба. Когда родители поддерживают его на футбольном матче или когда Лили внимательно выслушивает каждую подробность его пятничного вечера. Чаще всего он говорит это слово Сириусу. Он говорит его потому, что знает: его лучшему другу, выросшему без любви, нужно напоминание об этом куда больше, чем тот когда-либо осмелился бы признать. Он произносит слово «любовь» так часто, потому что действительно любит. Всегда. Без стыда и неловкости. Он таким был всю жизнь. Кто-то мог бы сказать, что он в этом настоящий специалист. Что ж, был. Пока однажды не появился человек, который заставил его понять, что об одном конкретном виде любви он не знает ровным счетом ничего. О романтической любви. Этот человек полностью перевернул его представление о ней. Потому что эта любовь — любовь, которую он испытывает к парню, закатывающему глаза и называющему его идиотом, даже когда они переплетены конечностями в ворохе подушек и простыней, после того, что Джеймс может назвать лучшим сексом, какой когда-либо случался с кем-то… Что ж, эта любовь — нечто совершенно новое. И невероятное. И безумное. И абсолютно потрясающее. У него нет в этом ни малейшего опыта, и всё же ему совершенно всё равно. Он это готов принять. И прямо сейчас, в среду днём, когда он смотрит в мягкую, туманную серость глаз, которая каждый раз поглощает его целиком, стоит ему оказаться так близко к цвету, ставшему теперь его самым любимым, когда их тела прижаты друг к другу на его кровати, ноги переплетены, а его рука лениво скользит по разгорячённой фарфоровой коже, он почти произносит это. Почти признаётся в новой любви тому, кто заставил его её почувствовать. Слова поднимаются из груди вместе с бешеным биением сердца, достигают кончика языка и почти срываются в тишину этого идеального мгновения. Почти. — Мне нужно идти. Джеймс стонет и обвивает рукой Регулуса, притягивая его ещё ближе и утыкаясь лицом в изгиб его шеи. — Джеймс. — Ммм. — Мне правда нужно идти. — Почему? — бормочет он, прижимаясь к тёплой коже. — Потому что твои родители скоро вернутся, а завтра школа. — Им всё равно, что ты здесь. — Он начинает осыпать шею Регулуса мягкими поцелуями, и тот едва слышно вздыхает. — Мне не всё равно. Я не хочу, чтобы они подумали, будто бы я развращаю их сына. Джеймс смешливо фыркает и мягко толкает Регулуса на спину. Он нависает сверху, пока не оказывается лежащим на нём — одну ногу он размещает между его бедер, локтями упирается по обе стороны от головы, и смотрит на него сверху вниз. Чёрт, какой же Регулус красивый в такие моменты. Лежит под Джеймсом, с растрёпанными волосами и искрой озорства в глазах. — Ах да, конечно. До твоего появления я был сущим ангелом, — ухмыляется Джеймс. — Ты понимаешь, о чём я. Я не хочу вести неловкие разговоры, даже не успев принять душ. Джеймс игриво шевелит бровями. — Это можно исправить. — Мы не будем принимать душ вместе, Джеймс. — Почему нет? — Потому что я ухожу. — Он даже не пытается столкнуть Джеймса с себя. — Ну так вперёд. — Джеймс запускает руку в волосы Регулуса, и его ухмылка возвращается, когда тот резко втягивает воздух. — Сначала тебе нужно меня отпустить. — Отпущу, если ты меня попросишь. Джеймс наклоняется так близко к его лицу, как только может, но не касается губ. Он чувствует, как сердце Регулуса бьётся в унисон с его собственным, как их тела идеально льнут друг к другу, а кожа Регулуса — словно шелк под его ладонями. Мягкая, гладкая и совершенно одурманивающая. — Je te hais tellement. Джеймс не понимает, что это значит, но догадывается: это не приказ отодвинуться. Этого ему вполне достаточно, чтобы прижаться губами к губам Регулуса — и тот охотно отвечает, и, похоже, они собираются заняться этим во второй раз. Сказать ему те самые слова Джеймс сможет позже. Когда они наконец выбираются из комнаты Джеймса, из кухни доносятся явные звуки и запахи готовящегося ужина. Джеймс говорит Регулусу, что тот может просто тихо выскользнуть через парадную дверь, если захочет, но Регулус выглядит почти оскорблённым и заявляет, что проявить неуважение к его родителям, трахаясь с их сыном в их же доме — это одно, а вот сбежать, не попрощавшись — звучит куда хуже. — Если только ты не хочешь, чтобы я поговорил с твоими родителями? — спрашивает Регулус, пока они спускаются по лестнице. — Нет, хочу. Они тебя любят, просто… они пока не знают о нас, и я не хочу им ничего говорить, если ты не готов. — Поттер. Они оба умные люди, а у тебя изящества примерно как у бульдозера. Думаю, они прекрасно обо всём догадываются. — Он останавливается у подножия лестницы и поворачивается к Джеймсу. Его волосы чуть более растрёпаны, чем обычно, губы зацелованы до более тёмного розового оттенка. — Ты не против, если они узнают? Джеймс почти не слышит вопроса, как обычно отвлекаясь просто на то, что Регулус стоит перед ним, но всё же включается в разговор и улыбается. — Конечно, не против. — Тогда хорошо. — И с этими словами Регулус идёт по коридору на кухню. — Сириус, door rahen, ещё не готово. Монти отталкивает руку Сириуса от кастрюли с алу гоби на плите. — Но выглядит же так вкусно, Монти. — Хорошие вещи достаются тем, кто умеет ждать. — Он отгоняет его, и Сириус разворачивается со вздохом, как раз в тот момент, когда в комнату входят Джеймс и Регулус. — А, значит, вы всё-таки не затрахали друг друга до смерти. Джеймс мгновенно чувствует, как лицо начинает пылать. — Бродяга! — шипит он, будто есть хоть малейший шанс, что отец этого не услышал. — Haan, Сириус, не будь таким грубым. — Его отец улыбается Регулусу, несмотря на совершенно очевидный виноватый вид Джеймса. — Регулус, рад тебя видеть. Останешься на ужин? Джеймс ожидает, что тот откажется. Поблагодарит за приглашение и поспешит уйти, но этого не происходит. — Думаю, я не смогу отказаться от чего-то, что пахнет так восхитительно. — Adbhut, еды хватит на всех. Мне только нужен кто-то, кто поможет лепить самсу. Кто-то, кто не будет всё подряд съедать. — Он смотрит на Сириуса, и Регулус ухмыляется, направляясь мыть руки. — Эй, я провожу дегустацию! — Мхм. И каков вердикт? Сириус широко улыбается. — Как всегда, невероятно вкусно, Монти. Отец отвечает ему тёплой, почти нежной улыбкой, явно не в силах сдержать её. — Почему бы вам с Джеймсом не отдохнуть немного, а мы с Регулусом здесь закончим? — Он пытается от нас избавиться, Сохатый. — Я бы никогда так не поступил, beta. Просто мне кажется, что ваши таланты можно применить где-нибудь ещё. — Он протягивает Регулусу тесто и скалку. — Похоже это повод надрать тебе зад в Just Dance. — Сириус приподнимает брови, бросая Джеймсу вызов. — Ты же понимаешь, что у тебя есть преимущество в этой игре, потому что ты музыкант? — Ну, это и плюс твоё полное отсутствие чувства ритма. Регулус смеётся, и Джеймс смотрит на него, пока тот раскатывает тесто. — Что? — Я вполне в это верю. — Между прочим, я чемпион и спортсмен! — Я видел твои победные танцы и думаю, даже я справился бы лучше. — Не уверен, что тебе стоит продолжать в том же духе, любимый. Ласковое обращение срывается само собой, и Джеймс мгновенно замирает, осознав, что произнёс его вслух. Он никогда раньше не использовал его при ком-то, кроме Регулуса, и хотя он ни о чём не жалеет, всё равно странно чувствовать, что это слово теперь звучит в мире. Особенно в такой компании. Сириус смотрит на него, и Джеймс встречается с ним взглядом, ожидая увидеть в глазах вспыхнувшее пламя, но вместо этого находит совсем другое. — Я пойду настрою всё в гостиной… любимый. Напряжение рассеивается, когда Джеймс стонет, а Сириус подмигивает и исчезает в коридоре. Он оборачивается к отцу, который смешивает травы, с мягкой улыбкой на лице. Затем переводит взгляд на Регулуса — тот коротко моргает и направляется к кладовой, бормоча что-то о том, что в бульон стоит добавить паприку. — Пап, — тихо говорит Джеймс. — Мне нужно с тобой кое о чём поговорить. — Как насчёт того, чтобы поговорить со мной и с мамой после ужина? Уверен, она тоже захочет это услышать. — В его голосе звучит тёплая мягкость. Джеймс кивает. — Отлично. Кстати, а где мама? — Уже едет домой. Задержалась с пациентом. — Понял, круто. — Он уже собирается идти в гостиную, но голос отца на мгновение его останавливает. — Джеймс. — Он оборачивается. — Я люблю тебя. Джеймс улыбается. Вот эту любовь он знает очень хорошо. — Я тоже тебя люблю, пап. — И направляется в гостиную. Как и ожидалось, Сириус уделывает его в Just Dance. — Серьёзно, Сохатый. Как ты вообще умудряешься бегать по прямой с двумя левыми ногами? Джеймс падает на диван. — Кому вообще нужны танцы? — Это искусство. — Искусство переоценено. Сириус замирает перед ним, подняв брови. — Я расскажу Регулусу, что ты это сказал. — Он начинает пятиться к выходу из комнаты, и Джеймс чувствует, как в груди поднимается паника. — Нет-нет-нет-нет. Подожди! Сириус останавливается и ухмыляется. — Бро, да ты под каблуком. — Я просто не хочу, чтобы меня закололи карандашом в горло. — Что, тебе такое не нравится? — Ты правда хочешь обсуждать со мной, что мне нравится с твоим братом? Сириус издаёт звук отвращения. — Можешь не напоминать мне, что ты занимаешься всякими странными секс-штуками с моим братом? — Бродяга, вообще-то это ты только что поднял эту тему! — Ладно, хорошо. — Он плюхается рядом с Джеймсом. — Может, лучше обсудим нашу следующую проделку? Мы уже несколько недель ничего не устраивали. — О, да. С радостью. Позовём Пита? Сириус хватает телефон. — Безусловно. Он пишет в общий чат. [6.34] хвостик приходи к нам будем планировать пакости и ещё мне нужен буфер между регом и джеймсом за ужином он теперь зовёт его «любимый» и меня сейчас стошнит [6.35] Уже выхожу. Верный своему слову, Питер появляется в гостиной меньше чем через десять минут с пластиковым контейнером, полным брауни, которые он, видимо, приготовил раньше — и, к счастью, теперь его можно съесть на десерт. Во всяком случае, таков был план, но Сириус тут же хватает один и запихивает в рот так, будто не ел несколько дней. Справедливости ради, брауни Питера — лучшие на всей планете. Они строят планы примерно пятнадцать минут, прежде чем в дверях появляется Регулус. — Это совсем не выглядит подозрительно, — замечает он, глядя на всех троих. Те даже не пытаются скрывать, чем заняты. Его взгляд останавливается на Питере, который в данный момент стоит и изображает Макгонагалл, чтобы они могли спланировать, как проскользнуть мимо её кабинета с несколькими шарами для боулинга и ведром взбитых сливок. — О, привет, Регулус, как раз вовремя, — говорит Питер. — Можешь подменить меня, пока я определю, где мне нужно стоять? — Нет, — отвечает Регулус, и Сириус освистывает его. — Полиция веселья прибыла, господа. Регулус закатывает глаза. — Я зашёл сказать, что ужин почти готов, и Монти попросил трёх балбесов накрыть на стол. — Может, ты сделаешь это за нас, Реджи? Мы как раз в разгаре чрезвычайно важной операции. — Сириус указывает на Джеймса, который присел на корточки прямо на журнальном столике. — Нет, не сделаю. Хватит вести себя как дети и помогите. — Его голос звучит язвительно. — Да, папочка, — саркастически отвечает Джеймс, слезая со стола и вставая на ноги. — О, не думал, что у тебя фетиш на «папочку», Сохатый, — хохочет Питер, уворачиваясь от диванной подушки, которую Сириус швыряет ему в голову. Он издаёт рвотный звук, когда видит, что Регулус смотрит на них всех с явным отвращением. — Упс, прости, забыл, что у половины присутствующих тут серьёзные проблемы с отцами. Хотя, если верить слухам, у Сириуса с Римусом такой проблемы нет, когда один из них… — Хвостик, боже мой, заткнись. — Джеймс бьёт его по руке. — Ну извините, но если честно, общий багаж проблем у нашей компании довольно внушительный, согласитесь. — У меня, между прочим, никакого багажа нет, — заявляет Джеймс. — Ой да ладно, ты понял, что ты пансексуал, благодаря младшему брату своего лучшего друга — у тебя вообще нет морального права спорить. — Чистая правда, — кивает Сириус. Джеймс чувствует, как его лицо начинает пылать, когда Регулус смотрит на него. — Подожди. Поттер. Это что, я был твоим сексуальным пробуждением? Он ощущает на себе взгляды всех присутствующих. — Ты и так это знал! Регулус ухмыляется. — Постой. Я знал, что я был первым парнем, который тебе понравился, но твоим сексуальным пробуждением? Это вообще-то довольно неловко для тебя, да? — Согласен, — вставляет Питер, и Регулус указывает на него пальцем. — Вот видишь. Я вообще-то брат твоего лучшего друга. В его голосе явная насмешка, и Джеймс его сейчас ненавидит. Ненавидит, но при этом любит. Это бесит его до невозможности. Но Джеймс всё равно не собирается смущаться. — Знаешь что, да. Ты был моим сексуальным пробуждением, окей? Подавай в суд. И тебе вообще-то не на что жаловаться, учитывая, в каком положении ты был полчаса назад… — О, как будто это не ты скулил всё это время, как маленький щенок. — Не делай вид, будто тебе не нравится по-собачьи… — Всё. Так, стоп. Слишком много информации прямо перед ужином, — объявляет Сириус. Питер даже не пытается сдерживать смех. — Вот поэтому я к вам и прихожу. — Parivaar, я дома! — Мам! — кричит Джеймс, ровно в тот же момент, когда Сириус восклицает «Эффи!». Они оба тут же бегут на кухню, мгновенно позабыв обо всех предыдущих разговорах. — Здравствуйте, мои дорогие. — Мама улыбается им обоим и раскрывает объятия. На ней всё ещё медицинская форма, но никого это не волнует, когда она прижимает их к себе в тёплом объятии. — Как прошёл день? — спрашивает Сириус, когда они отстраняются. — Слишком длинный. Мне срочно нужен душ. — Ты выглядишь свежей, как роза, mera pyaar, — говорит его отец, накладывая большие порции ароматной еды в сервировочные миски. — Ценю ту ложь, которую ты мне говоришь. Он подмигивает ей, она улыбается — и Джеймс видит их любовь. Любовь, которую они несут уже почти тридцать лет. Спокойную, привычную и при этом такую же сильную, как в первый день. Они любят друг друга полностью, без остатка, и Джеймс бесконечно благодарен, что всю жизнь видел это рядом. Он надеется, что однажды окажется на их месте — будет так же шутливо врать своему партнёру о том, как прекрасно тот выглядит после долгого рабочего дня. В этот момент на кухне появляются Питер и Регулус, и Эффи поворачивается к ним. — О, все мои любимые люди здесь. Как чудесно! — Привет, Эффи. Сегодня спасла много жизней? — с улыбкой спрашивает Питер. — Если считать спасением то, что я остановила одного интерна от поедания бутерброда старшей медсестры, тогда да. Питер смеётся. — Даже я знаю, что нельзя трогать обед Трейси. Дай угадаю — это был Джек? — Нет, сегодня это был Дилан. — О-о, тогда ты действительно спасла ему жизнь. Она бы его живьём съела. Джеймс понятия не имеет, кто все эти люди, и, судя по растерянным лицам остальных, они тоже не в курсе. Но это Пит — он всегда знает какие-то мелкие детали. Мама смеётся, а затем смотрит на Регулуса. — Привет, Регулус, рада тебя видеть. Давно не заходил. Регулус выглядит немного смущённым. — Да. Простите за это. — Сохатый его скрывал от нас, — говорит Сириус, и мама медленно кивает. — Понятия не имею, что это значит, но я всё равно рада, что ты здесь. Улыбка Регулуса становится тёплой. Кажется, такая улыбка у него появляется только рядом с Юфимией Поттер. — До ужина осталось около пяти минут, а стол всё ещё не накрыт, — замечает его отец. — Оставляю это на вас, а сама быстро приму душ. — Она посылает им всем воздушный поцелуй и выходит из комнаты, поднимаясь по лестнице. Они на мгновение замирают. — Четыре минуты, — говорит отец. И все одновременно приходят в движение — убирают со стола и расставляют шесть приборов. Джеймс оказывается напротив Регулуса и не может удержаться от того, чтобы время от времени поглядывать на него, пока они едят, болтают и шутят, замечая, как его взгляд скользит от одного человека к другому. Он не полностью расслаблен — не так, как когда они наедине, — но стена вокруг него сейчас тоньше, чем Джеймс когда-либо видел в присутствии других людей. Иногда их взгляды встречаются, и Джеймс улыбается ему, и каждый раз губы Регулуса едва заметно дёргаются в ответ. Ему это безумно нравится. — Сохатый, какого чёрта ты получил оценку по медиа лучше, чем я? — возмущается Сириус, когда разговор неожиданно переходит на школьные оценки, и Джеймс делится результатом последнего задания. — Потому что я гений. — Правда? Ты ни разу не получал оценку выше моей ни за что, кроме устных презентаций… ну, вообще никогда. А это был аналитический ответ, так что повторяю: как? — Доркас учится с ним в одном классе, — замечает Питер, и Сириус кивает. — А, ну тогда всё ясно. Значит, она помогла тебе с заданием. — Что? Нет, я сделал всё сам! Почти. — Надеюсь, что сам, Джеймс. Плагиат — серьёзное нарушение, — предупреждает его отец. — Я сделал! Почему мне никто не верит? — Конечно, мы тебе верим, beta, — мягко говорит мама. — Я — нет, — заявляет Сириус, за что получает от неё строгий взгляд. — Документальный фильм был очень интересный, и, наверное, я впервые действительно постарался… с небольшой помощью Доркас. Она только объяснила мне слова вроде «конвергенция» и «медиагегемония», что, как я теперь знаю, означает ситуацию, когда ценности становятся доминирующими в обществе через массовые медиа, укрепляя капиталистическую систему и корпоративные идеологии. — Замолчав, он понимает, что на него уставились все за столом. — Что? — Это было, типа, самое длинное предложение в твоей жизни, в котором не было слов «футбол» или «Бернарду Силва», — говорит Питер, и Джеймс хмурится. — Это было грубо. — Чёрт, Сохатый. Это было реально впечатляюще, — кивает Сириус. — Кажется, я должен обидеться на то, что ты звучишь так удивлённо. — Ну, по крайней мере, некоторые из нас способны держать челюсть закрытой, — замечает он, бросив взгляд на Регулуса, который смотрит на Джеймса тем самым взглядом, уже хорошо ему знакомым. Хм. Медиагегемония. Надо будет запомнить. — В любом случае, я очень тобой горжусь, beta. — Спасибо, пап. — Джеймс улыбается. — Кингсли сказал, что видел тебя недавно в библиотеке. Ты что, решил начать новую жизнь? — спрашивает Питер, насаживая картофелину на вилку. Джеймс усмехается. — Определённо нет. Никому не стоит привыкать к хорошим оценкам. — Ну, одна за тринадцать лет — уже неплохо, — подмигивает ему Сириус, и Джеймс ухмыляется. — Именно. — А зачем ты вообще был в библиотеке? — спрашивает Питер. — Да так, просто болтал с Лили. Джеймс сразу чувствует перемену настроения на другом конце стола, и его взгляд резко поднимается к Регулусу. Его глаза вдруг, каким-то образом, становятся другими. Темнее. Джеймс бы сказал… ревнивыми. Что, конечно, смешно, но по какой-то причине ему это не неприятно. — О чём ты говорил с Лили? — спрашивает Сириус. Джеймс внезапно очень остро осознаёт, что его родители сидят за столом. — Да ни о чём особенном, просто о жизни и всяком таком. — Его ужасные навыки вранья снова дают о себе знать, и слова звучат подозрительно даже для него самого. Но поскольку они платонические родственные души и нет на свете человека, который понимал бы его лучше, Сириус улавливает его желание не вдаваться в подробности при родителях. Регулус всё ещё прожигает его взглядом, который Джеймс отчаянно старается игнорировать. — Я давно не видела Лили, — замечает мама. — Какая чудесная девочка, как она? — Да, у неё всё хорошо. Я тоже давно с ней не разговаривал. Было приятно наверстать упущенное. Она улыбается ему. — Пригласи её как-нибудь на ужин. Было бы здорово снова её увидеть. — Она переводит взгляд на Регулуса. — Он довольно долго был в нее слегка влюблён. Сириус фыркает. — Слегка? Скорее безумно. Джеймс чувствует, как напряжение от Регулуса исходит волнами. — Да, кажется, я что-то слышал об этом, — произносит тот сухо, и его взгляд становится заметно холоднее, чем пять минут назад. — Конечно, приглашу её как-нибудь. — Джеймс сам не понимает, почему это говорит. Лодыжка Регулуса пинает его ногу под столом, челюсть напряжена, образуя резкую линию, по которой Джеймсу отчаянно хочется провести языком. Разговор продолжается, но лодыжку Регулус не отнимает, и напряжение в его плечах остаётся до конца ужина. После того как все съедают слишком много и расправляются с брауни, Регулус собирается уходить, вежливо благодарит каждого и просит Джеймса проводить его. Джеймс, разумеется, идёт с ним до машины, останавливается рядом с дверью. И как только он это делает, губы Регулуса оказываются на его губах, а сам он прижат к холодному металлу автомобиля. Поцелуй выходит более настойчивым, чем обычно, и Джеймс ни капли не возражает. Наконец они отстраняются, и прохладный ночной воздух приятно касается его всё ещё пылающего тела. — Лили Эванс не придёт на ужин. — Регулус, тебе совершенно не о чем беспокоиться, прошло уже много лет с тех пор, как… — Поттер. Можешь продолжать это предложение, если хочешь, но я просто повторю: Лили — отличный человек, она твоя подруга, бла-бла-бла. Она. Не. Придёт. На ужин. Понятно? — В его голосе звучит явная собственническая нотка, и Джеймсу требуется всё самообладание, чтобы не утащить его обратно в дом и наверх по лестнице прямо сейчас. — Понял. — Хорошо. — Он кладёт руку на ручку двери. — И, Джеймс? — Да, Регулус. — Тебе стоит больше учиться. С этими словами он садится в машину, заводит двигатель и уезжает в ночь. А три несказанных слова, которые Джеймс хотел произнести весь вечер, так отчаянно рвутся наружу, что он всё-таки выпускает их… и они растворяются в тишине ночи. — Я люблю тебя. Тишина. Когда он возвращается на кухню, то замечает, что Сириус и Питер — главные по уборке. Ну, точнее, Питер моет посуду, а Сириус сидит на столешнице и обдумывает лучшие способы балансировать ведро над дверью. — Ведро должно быть хотя бы наполовину полным, иначе оно слетит и даже не упадёт на того, кто войдёт. — Но тогда оно будет слишком тяжёлым, чтобы нормально держаться? — Ты не слушаешь, Пити-бой, всё дело в центре тяжести! Мистер Хайнбург рассказывал нам об этом в прошлом году. — Почти уверен, что он имел в виду совсем не это, — замечает Питер, и Сириус качает головой. — Что поделать, я новатор. — Ты гений, вот ты кто, Бродяга. Сириус ухмыляется. — Команда мечты. — Ещё бы. — Джеймс подмигивает. — Нам ведь всё равно нужно сначала обсудить это с Ремусом, да? — говорит Питер, по локоть в мыльной пене. — Вообще-то, нам стоит начать приглашать его на планёрки. У него слишком коварный ум, — замечает Джеймс. — Боже, это так сексуально, правда? — добавляет Сириус. — Да, — одновременно отвечают Джеймс и Питер, и на мгновение все трое замолкают, обдумывая эту мысль. — Ладно, а где родители? — спрашивает Джеймс, выводя их из ремусо-индуцированного транса. — В гостиной, кажется. Смотрят новый эпизод «Дома дракона». — А, да, это теперь любимый сериал мамы, — говорит Джеймс, направляясь в гостиную. — То есть мне никто не собирается помогать с уборкой? — кричит вслед Питер. — А это, по-твоему, не помощь? — слышит Джеймс вопрос Сириуса, прежде чем тот исчезает из виду. — Привет, дорогой, Регулусу понравился ужин? — спрашивает мама, когда он входит в комнату, частично отвлекаясь от телевизора. — Понравился, да. Спасибо, что позволили ему остаться. — Конечно. Он всегда желанный гость. Джеймс садится на диван напротив. Его охватывает странное чувство дежавю. Отец кладёт руку на руку мамы, давая понять, что Джеймс хочет с ними поговорить, и они переглядываются — короткий мысленный диалог — после чего она ставит телевизор на паузу, и они оба смотрят на Джеймса. Ждут. Джеймс решает не тянуть и сразу сказать прямо: — В общем, мы с Регулусом встречаемся. Они снова переглядываются, прежде чем отец отвечает: — Мы знаем, beta, и считаем, что это замечательно. Джеймс вовсе не удивлён тому, что они догадались или что поддерживают его, но всё равно приятно услышать это вслух. — Правда? — Конечно. Регулус — прекрасный мальчик. Хотя мы немного удивлены, что Сириус, похоже, с этим смирился. — В голосе мамы звучит лёгкое подозрение. Джеймс кривится. — Да, сначала он был не в восторге. Но мы постепенно движемся в правильном направлении. — И как давно это продолжается? — спрашивает она с искренним любопытством. — Мне он нравится уже довольно давно, но встречаться мы начали только пару недель назад. — И он делает тебя счастливым? — спрашивает отец. Джеймс тепло улыбается. — Безмерно. — Тогда это всё, чего мы для тебя хотим. Мама кивает, а затем добавляет: — Но у нас есть пара условий. — Условий? — Джеймс сам не понимает, почему вдруг ощущает лёгкую панику. — Видишь ли, я твёрдо убеждена, что пропаганда воздержания приводит лишь к нежелательным беременностям и заболеваниям, передающимся половым путём — двум вещам, с которыми мне приходилось сталкиваться лично много раз… О боже. — И мы не настолько наивны, чтобы не понимать, чем, вероятно, занимаются двое подростков… — Мам! — Дай матери договорить, — вмешивается отец, и Джеймс вздыхает, сжимая губы. — Всё, о чём мы просим, — это чтобы вы занимались своими делами тогда, когда нас нет дома, и относились друг к другу с тем уважением, которого оба заслуживаете. Джеймс коротко кивает, желая поскорее закончить этот разговор. — Мы так и делаем. — Рада это слышать. — А какое второе условие? Она снова улыбается. — Чтобы ты почаще приглашал его к нам. Я погуглила слово gatekeeping, и ты определённо не должен заниматься этим по отношению к нашему Регулусу. Слово «нашему» согревает сердце Джеймса, и тревога мгновенно исчезает. — Договорились. — Прекрасно. А теперь я вежливо попрошу тебя пойти и помочь Сириусу с Питером на кухне, чтобы я могла спокойно продолжить любоваться Мэттом Смитом. Спасибо. Джеймс смеётся и встаёт, пока отец закатывает глаза на её замечание. — Я вас обоих люблю. — Aap hamaare lie sab kuchh hain, Джеймс, — говорит отец с такой тёплой искренностью. — Пока на экране не появляется Мэтт Смит, да? — шутит Джеймс. — Ну согласись, меня трудно в этом винить, — замечает мама. — Ни капли, — ухмыляется Джеймс. — Приятного просмотра! — Спасибо, дорогой, — говорит она, когда он выходит из комнаты, и Джеймс с нежной усмешкой качает головой. Любовь его матери к горячим персонажам из фэнтези — это особый вид любви, которому просто нет равных. *** Регулус не эксперт в любви. На самом деле за всю свою жизнь он сказал «я люблю тебя» лишь двум людям, и действительно имел это в виду. И дело не в том, что он считает себя недостойным любви из-за детских травм и того факта, что люди, которые должны были любить его безусловно, раз за разом доказывали: он существует лишь как запасной вариант. И не в том, что он неспособен любить, потому что его яростная любовь к Сириусу заставляла его сердце биться даже в те годы, когда он не верил, что когда-нибудь вырвется из тисков, в которые его загнали родители. Потому что Ремус — лучший друг, о котором он никогда не смел мечтать, — человек, который видел только сломанную, травмированную версию Регулуса и ни разу не пытался «починить» его, — остаётся рядом, пока он медленно учится чинить себя сам. Просто он честно никогда не испытывал любви больше чем к двум людям в своей жизни. Всё предельно просто. Он не чувствовал в этом необходимости. Возможно, это делает его бессердечным. Возможно, странным, отличающимся от других или неспособным к настоящим человеческим связям. Честно говоря, он не знает. И не особенно хочет знать. У него есть любовь к брату и лучшему другу — и этого ему достаточно. Ну… было достаточно. Теперь он словно плывёт в море и уже не так уверен в этом утверждении. Может быть, он тонет — он не может понять. Он никогда не был хорошим пловцом. И хорошим любовником тоже. Зато он довольно хорош в драках. Этому его научил брат. И когда он в четверг после школы входит в дом и видит не кого иного, как Люциуса Малфоя, выходящего из кабинета Ориона, он мгновенно готов к любой схватке, которая ему предстоит. — Регулус Блэк, — медленно произносит Люциус. Осторожно. — Или мне уже не стоит тебя так называть? Он одет в чёрный костюм и кроваво-красный галстук с серебряной булавкой в форме дракона. Регулус может и не знать любви, но ненависть он знает прекрасно — и вот она, в человеческом облике. — Можешь забрать это имя себе, если оно тебе так отчаянно нужно, Люциус. Не обязательно ради него так изворачиваться. Хотя, учитывая, чем ты только что занимался, я бы не удивился. Вот оно. Та самая искра, вспыхнувшая в глазах Люциуса, которая сразу даёт Регулусу понять: сейчас начнутся удары. Не буквальные, конечно. Он никогда не рискнёт запачкать свою безупречно белую рубашку кровью. Но удары всё равно неизбежны. Они вот-вот последуют. Здесь, в коридоре, среди портретов его предков, чьи глаза следят за каждым их движением. Им было бы стыдно за то, во что превратилась семья Блэков. Регулус же испытывает лишь гордость. — На твоём месте я бы был осторожнее, Регулус. Ты стоишь в доме, который в ближайшем будущем вполне может стать моим. Регулус чуть прищуривается. — О, планируешь убийство? Что ж, если устроишь переворот, постарайся сделать это как следует. Сожги всё дотла. Люциус тихо усмехается, не сводя с него взгляда. — Некоторые из нас обладают большим чувством достоинства. И если ты не научишься вести себя прилично, не удивляйся, когда через несколько лет окажешься на улице. Теперь смеётся Регулус. — Ты правда думаешь, что через несколько лет я всё ещё буду здесь? Знаешь, Малфой, глупцом я тебя никогда не считал, но, кажется, я промахнулся. Его безупречная маска не дрогнула ни на секунду, но Регулус знает: Люциус Малфой не выносит, когда его называют глупым. И сам он себя таким не считает, однако слово попало точно в чёрную бездну в его груди. — Знаешь, ты не так уж отличаешься от меня, Регулус. Совсем нет. На самом деле, мы довольно похожи. Регулус почти смеётся ему в лицо. — Продолжай. Просвети меня. — Всё это. — Он делает широкий жест, указывая на коридор и комнаты вокруг. На века привилегий, подавления и несказанной боли, впитавшиеся в эти стены. — Ты не сможешь от этого сбежать. По-настоящему — нет. Физически — да, можешь уехать, перебраться хоть на другой конец света, если захочешь. Но уйти — не сможешь. Ты, я, Нарцисса, Беллатриса, даже твой дефектный брат — мы всегда будем здесь. Это наш мир, Регулус Блэк. Последнюю фамилию он произносит особенно чётко. Словно защёлкивает цепь, навсегда приковывающую её к душе Регулуса. К самой сути того, кем он является. От этой мысли по телу пробегает дрожь, и тепло, которое он чувствует рядом с теми, кого любит, превращается в лёд, медленно растекающийся по венам. Люциус не достоин огня. — Знаешь что, Малфой? Забирай. Забирай всё это — каждый пропитанный кровью кирпич. Ты, чёрт возьми, заслужил его. Забирай наш мир и объявляй себя королём, мне всё равно. Но когда придёт революция — будь готов увидеть свою голову на серебряном блюде. Взгляд Регулуса холоден, как его кровь, и пока он почти наслаждается этим ледяным спокойствием, Люциус делает то, чего он совсем не ожидает. Он начинает аплодировать. Медленно и размеренно. — Какая чудесная маленькая речь, Регулус. Настоящий революционер, не так ли? Дай угадаю, твоя армия будет держаться на чём — на любви? Регулус остаётся бесстрастным. — Позволь сказать тебе кое-что, кузен. — Ты мне не кузен. — Почти одно и то же. В любом случае позволь сказать тебе одну вещь — как родня родне. — Он делает вдох, и на уголке его губ появляется улыбка. — Нам не дано любить. Регулус хмурится. Он уже почти фыркает, но Люциус продолжает, его голос низкий и гладкий, как шёлк. — Ты такой же сломанный, как и я. Разница лишь в том, что я понимаю: нет смысла это отрицать. Для таких, как мы, не бывает сказочного конца, Регулус. Власть, деньги, статус — вот наше «жили долго и счастливо», и, чёрт возьми, это куда лучше, чем любовь. Люциус позволяет своим словам повиснуть в воздухе между ними, словно бросая вызов — опровергни их. И Регулус хочет. Он действительно, всей душой хочет это сделать. Но что-то его останавливает. Что-то тянет в глубине души, в том самом месте, где обычно живёт тепло, к которому он всё больше привыкает. Будто Люциус каким-то образом проглотил его, оставив после себя лишь холодную пустоту и неприятный озноб. — Убирайся из моего дома, Малфой, — вместо этого говорит Регулус. В его словах по-прежнему нет огня, только лёд. Люциус улыбается, и его глаза отражают взгляд Регулуса пугающе похожим образом. — Разумеется, мастер Блэк. — Он ещё несколько секунд удерживает зрительный контакт, прекрасно понимая, что его слова уже проникают в тело Регулуса и оседают тяжёлым комком в желудке. Люциус проходит мимо него — его туфли с твёрдой подошвой глухо стучат по деревянному полу — и уходит, решительно закрывая за собой дверь. Звук эхом разносится по тихому коридору. Коридору Регулуса. В мире Люциуса. Регулус не позволяет словам Люциуса задеть себя. Они неправда. Он знает, что это неправда, так же, как знает, что улыбка Ремуса искренняя, когда тот видит его перед школой на следующий день, так же, как знает, что его любовь к лучшему другу не приведёт к взаимной боли. Он и Ремус твёрдо находятся в одном мире — мире контрольных по естественным наукам и саркастических комментариев. И ничего больше за этим не стоит. Точно так же, как ничего особенного нет в том, что Сириус приходит к нему на обеде в художественный класс и жалуется, что его выгнали из музыкального кабинета. Потому что мисс Генри — стерва, а вовсе не потому, что в школе проходит экскурсия для будущих учеников, и музыкальные идеи Сириуса временами звучат… довольно агрессивно. — Что? Мне можно использовать слово «стерва», я же гей. — Ты не можешь использовать это как оправдание для всего подряд, Сириус, — отчитывает его Ремус, не поднимая взгляда от «Войны и мира». — Когда это я вообще использовал это как оправдание раньше? Теперь Ремус поднимает глаза. — Ты использовал это, чтобы стащить мой маффин на перемене, потому что, по твоим словам, быть твоим парнем — недостаточно «гейско», чтобы заслужить черничный маффин. — Ты бисексуал. — И что? Бисексуалы не едят клетчатку? — Не тогда, когда гею она нужнее. — Это самый идиотский разговор, который я когда-либо слышал, — бормочет Регулус, промакивая кистью холст. — Что с тобой такое? — спрашивает Сириус. — Он сегодня в слишком плохом настроении, видимо, Джеймс плохо старается, — замечает Ремус, и Сириус фыркает. Регулус бросает на него взгляд. — Не смешно. — Серьёзно, Рег, ты весь день какой-то угрюмый. В чём дело? Это потому, что Сохатый занят или что? Джеймс, как оказалось, проводит дополнительную тренировку перед их последней игрой перед рождественскими каникулами. Регулус не видел его весь день, но не потому, что избегает его. С чего бы ему вообще это делать? — Моя жизнь не вращается вокруг Джеймса Поттера, — резко бросает он. — Господи, ладно. Прости, что спросил, — говорит Сириус и снова возвращается к перепалке с Ремусом. Они оба явно решают, что он просто не в духе. А это не так. Он просто устал из-за недосыпа. На математике Эван наклоняется к нему, когда им дают время порешать задания самостоятельно. — Ты за весь урок ни слова не сказал, всё в порядке? Регулус кивает, глядя на страницу. — Лучше не бывает. — Ты уверен? Просто я уже несколько недель не видел, чтобы ты так сосредоточенно занимался математикой. — Эван. Со мной всё нормально. Я просто хочу убедиться, что не отстаю, ясно? Он смотрит на Эвана, который совсем не выглядит убеждённым. — Разберись уже со своими делами, я скучаю по счастливому Регулусу. Регулус хмурится, когда Эван возвращается к работе. Что вообще значит — счастливый Регулус? Да, в последнее время ему действительно стало легче, но разве это значит, что ему нельзя иногда быть не в форме? Ладно. Теперь он действительно в плохом настроении. И когда он видит Джеймса, стоящего у кабинета французского на шестом уроке и широко улыбающегося, едва заметив его, он почти разворачивается и идёт в другую сторону. Потому что он устал и сейчас не способен выдержать энергию Джеймса Поттера. Вот и всё. Но он не уходит. Он останавливается перед своим парнем, чья ухмылка явно говорит о том, что сейчас прозвучит предложение, совершенно не подходящее для настроения Регулуса. — Прогуляй со мной урок. Да, он угадал. — Нет. Похоже, Джеймс этого ожидал. — Да ладно тебе, Рег. Я тебя несколько дней не видел. Я скучаю. Тебе даже не обязательно идти на французский. — Прошёл ровно один день, и вот ты меня уже увидел. Здравствуй и до свидания. — Не будь занудой, Регулус. Регулус вздыхает. — Джеймс, я правда сегодня не в настроении. Джеймс несколько секунд смотрит на него, словно только что понял, что Регулус не подыгрывает. Он хмурится. — Что случилось? — в его голосе мгновенно появляется беспокойство. Это раздражает Регулуса ещё сильнее. — Ничего. — Ну, это ложь. Почему бы нам не пойти и не поговорить об этом? — Ни за что. — Хорошо, тогда не будем говорить. Он поднимает брови, и хмурый взгляд Регулуса становится ещё глубже. — Это разве с тобой возможно? Джеймс изображает, будто застёгивает молнию на губах, и продолжает стоять перед ним с улыбкой, выжидая. Регулус всерьёз подумывает просто проигнорировать его, закатить глаза и уйти в кабинет. Правда подумывает. Но это же Джеймс. И поэтому вместо этого он закатывает глаза, вздыхает и говорит: — Ты ведь не примешь «нет» за ответ. Это не вопрос. Джеймс качает головой. Регулус снова вздыхает. — Куда мы идём? В итоге они оказываются на краю школьной территории, под деревом возле хоккейного поля, которое сейчас пустует. На улице не слишком тепло, но и не идёт дождь. Школьный пиджак вполне защищает от холода, а дерево заслоняет от ветра. Джеймс не произнёс ни слова с тех пор, как пообещал молчать. Регулус не уверен, что это: проявление уважения, трогательная забота или просто чертовски раздражающий фактор? Сейчас это смесь всего сразу. У него с собой альбом для рисования, который всегда лежит в сумке, но вдохновения нет. За обедом он тоже почти ничего не нарисовал на холсте. Регулус не до конца понимает, чего хочет или что ему нужно, поэтому просто сидит и смотрит через поле на одного из работников, который сдувает с травы опавшие листья. Он достаточно далеко, чтобы шум не раздражал, но его присутствие всё же нарушает тишину, растянувшуюся между ними. Джеймс сидит рядом, явно оставляя ему пространство, и тоже смотрит на поле, хотя время от времени бросает взгляды на Регулуса. Ему кажется, что он делает это незаметно, но в Джеймсе Поттере нет ровным счётом ничего незаметного. — Ну что? — спрашивает Регулус, и его тон звучит куда резче, чем обычно, когда он говорит с Джеймсом. Если Джеймс и удивлён, он этого не показывает. — Мне уже можно говорить? — Регулус просто смотрит на него, и он продолжает: — Или мне нельзя на тебя смотреть? Его голос звучит мягко. — Нет. Да. Не знаю. Джеймс моргает. — Мм, ясно. Регулус честно не знает, что делать со своим настроением и с этим чувством, которое всё ещё сидит у него в груди с прошлой ночи. Чувством, что что-то фундаментально неправильно. Чувством, что неправилен он сам. Неправилен — в чём? Он не знает. Он ненавидит, что чувствует себя так. Он ненавидит Люциуса Малфоя. Он ненавидит мир, в котором родился. Разве кто-то когда-то не говорил, что противоположность любви — не ненависть, а равнодушие? Может быть, тогда любовь и ненависть могут сосуществовать в его мире. Он очень надеется, что могут. У него болит голова, он ужасно устал, и поэтому он позволяет себе прислониться головой к плечу Джеймса, рука находит его ладонь, он закрывает глаза и просто дышит несколько мгновений. Регулус чувствует, как Джеймс крепко сжимает его ладонь, словно понимает, что тому трудно удержаться на плаву. Будто он — та самая нить, которая привязывает его к земле. Регулус почти уверен, что так и есть. — Прости. Слова вырываются сами, и он осознаёт, что сказал их вслух, только когда Джеймс отвечает — мягко и немного растерянно. — За что? — Не знаю. На некоторое время воцаряется тишина. Регулус даже не уверен, услышал ли его Джеймс. Его голос был едва громче шёпота. Но в конце концов тот отвечает: — Я тебя прощаю. — Хотелось бы, чтобы ты этого не делал. Его глаза всё ещё закрыты, голова тяжело лежит на плече Джеймса. Джеймс целует его в макушку, и Регулус делает глубокий вдох — холодный воздух резко контрастирует с теплом Джеймса. Они сидят так несколько минут, прежде чем Регулус наконец открывает глаза и смотрит на Джеймса. Его глаза сияют из-под растрёпанной чёлки. Они мягкие. Терпеливые. Красивые. Едва заметная улыбка появляется в уголке губ Джеймса, когда он поднимает руку, проводит пальцами по скуле Регулуса и останавливает ладонь у линии его челюсти, мягко удерживая его лицо. Регулус моргает, глядя на него снизу вверх, ожидая, что Джеймс наклонится и коснётся его губ своими, но вместо этого он говорит то, чего Регулус одновременно совсем не ожидал и тем не менее тайно желал. То, что он никогда не думал услышать. То, что за всю жизнь лишь два человека говорили ему и действительно имели это в виду. — Я люблю тебя. И в этот момент Регулус понимает, что в ответ может сказать только одно. Парню, с которым никогда даже не подумал бы, что будет встречаться. Парню, о котором заботится так внимательно, несмотря на всё, чего старался избегать всю свою жизнь. Парню, которого он любит. Он смотрит ему в глаза, делает глубокий вдох и говорит: — Думаю, нам стоит расстаться.