The Long Game

Джеймс взрывается смехом. Это так похоже на Регулуса: его сухое чувство юмора и постоянные попытки делать вид, будто у него нет никаких чувств. Это одна из множества вещей, за которые Джеймс его любит. Эти их поддразнивания. Их лёгкие, игривые, неизменно повторяющиеся перепалки, ставшие за последние месяцы такими удивительно привычными. И потому Джеймс смеётся, глядя в глаза Регулусу и ожидая, когда же тот, сдерживая собственную улыбку, наконец сдастся, позволит себе насладиться своей же шуткой. И, возможно, скажет похожие слова в ответ. Если будет готов. Без всякого давления. Регулус ничего больше не говорит. Вместо этого он отводит взгляд и осторожно высвобождает свою руку из широкой ладони Джеймса. Ох. Регулус был серьёзен? Он прямо сейчас расстаётся с Джеймсом. Какого чёрта? Регулус бросает его. Сразу после того, как Джеймс наконец признался ему в любви. После того, как Регулус извинился, держал его за руку и прижимался головой к его плечу так, будто Джеймс был единственным, что удерживает его на ногах во всём этом мире. Его бросают на хоккейном поле. Даже не на футбольном! На чёртовом хоккейном поле. Нет, его не бросят на хоккейном поле! Не сегодня. Ни за что. — Ладно, — говорит он, и это явно не та реакция, которую ожидал Регулус, потому что тот поднимает глаза с растерянным и явно раненым выражением лица. — Ладно? — Ладно. Ты считаешь, нам нужно расстаться. Я — нет. Регулус хмурится, глядя на Джеймса. Они больше не держатся за руки, но и не отходят друг от друга. Снова встретившись с ним взглядом, Джеймс вдруг понимает, что не чувствует паники из-за этого разговора. Он не чувствует ни грусти, ни злости, ни ощущения, будто сердце вырвали у него из груди, как он всегда думал, что будет чувствовать, если Регулус его бросит. Он понимает, что это потому, что знает Регулуса. По-настоящему знает. И хотя тот, похоже, решил, что им нужно расстаться, он вовсе не хочет уходить от Джеймса. Что-то засело у него под кожей. А точнее — кто-то. — Кто это? — спрашивает Джеймс. Регулус моргает. — Что? — Кто заставил тебя почувствовать, что ты не достоин любви? Да, вот оно. Он попал в самую точку, потому что сейчас Регулус изо всех сил пытается возвести вокруг себя стены, но у него не получается. Он закрыт для всего мира, но открыт для Джеймса, потому что, как ни странно, Джеймс его любит. А любовь не признаёт преград. Она преодолевает барьеры, перелетает через заборы, пробивает стены, чтобы добраться до своей цели. А цель Джеймса — Регулус. Всегда был и всегда будет Регулус. Регулус не отвечает. Он выглядит таким понурым, таким раненым, и Джеймсу больше всего на свете хочется просто обнять его и прижать к себе. Но он этого не делает. Сейчас выбор должен сделать сам Регулус. Джеймс должен стать выбором Регулуса. Регулус моргает и на секунду поднимает взгляд к небу, и у Джеймса разрывается сердце. Но не за себя — за мальчика, который держит его сердце в своих руках и явно не знает, что с ним делать. Джеймс ждёт. — Пожалуйста, не люби меня, — тихо произносит Регулус. И вместо того чтобы рассыпаться на миллион осколков, сердце Джеймса от этих слов становится только крепче. Оно крепнет в своём решении любить Регулуса ещё сильнее, чем прежде, если это вообще возможно. — Этого просто не будет. И правда не будет. Даже если Регулус не полюбит его в ответ, Джеймс будет ждать. Он будет ждать и всё равно любить его, а ещё пойдет и набьёт морду тому, кто укоренил в нем эту глупую мысль. Будет драться до тех пор, пока руки не закровоточат и кости не начнут ломить, потому что так поступают ради тех, кого любишь. И даже если Регулус никогда не ответит ему взаимностью, он всё равно будет продолжать бороться. С кем угодно и с чем угодно, если потребуется. Он будет бороться даже с самим Регулусом, если это понадобится, чтобы тот наконец понял: он достоин любви. Регулус вздыхает и снова смотрит на Джеймса. — Ты ведь понимаешь, что нельзя просто взять и отказаться от расставания, да? — Я не отказываюсь. Я просто говорю, что не хочу этого. Если ты скажешь, что между нами всё кончено, я приму это. Окей, я буду ужасно расстроен, но я не из тех людей, кто делает вид, будто этого не произошло. Так что, если собираешься со мной расстаться, сделай это по-настоящему. Джеймс чувствует, как сердце колотится у него в груди, а ладони становятся липкими от волнения. Он знает Регулуса — и очень надеется, что сейчас этот ход сработает. Давай же, Рег, клюнь. Регулус долго смотрит ему в глаза, потом опускает взгляд на землю. Джеймс чувствует пульс у себя в горле. — Я не могу. Джеймс тихонько выдыхает. Так, значит, не может. Отлично, с этим уже можно работать. — Значит, мы всё ещё встречаемся? — уточняет он. Регулус на мгновение задумывается и медленно кивает, по-прежнему пристально разглядывая траву. — Хорошо. Тогда можно я скажу одну вещь? Регулус настороженно поднимает глаза. — Какого чёрта, Регулус? — Джеймс вкладывает в этот единственный вопрос все свои чувства. Его голос звучит злее, чем он ожидал. Регулус вздыхает, словно именно такой реакции и ждал. — Знаю. — Ты только что попытался бросить меня на чёртовом хоккейном поле. — Попытался. — Пока мы держались за руки. — Угу. — Сразу после того, как я сказал тебе, что люблю тебя. — Я знаю, Джеймс! — внезапная вспышка злости Регулуса должна бы насторожить Джеймса, но нет. Похоже, ему это необходимо. — Чёрт возьми, я знаю, ясно? Просто… мы такие разные, Джеймс. Мы очень разные. Во всём, что только можно представить, мы разные, и я понимаю, что я совсем не тот человек, на которого ты обычно обращаешь внимание, и я это принимаю. Честно принимаю. Я не создан для любви. Я не… Джеймс прерывает его, обхватив ладонями его глупое лицо и целуя его глупые губы, потому что то, что говорит Регулус, настолько глупо, что у Джеймса просто нет слов, чтобы объяснить, насколько это глупо. Когда они отстраняются, они сидят, касаясь лбами, и Джеймс чувствует, как с каждым выдохом из Регулуса уходит злость. Джеймс сжимает его руки в своих, и они просто существуют вместе, ещё одно короткое мгновение. — Джеймс, — наконец тихо говорит Регулус, всё ещё опираясь на него. — Да, Регулус? — Мне кажется, я не смогу… То есть, то, что ты сказал ранее, я не готов… — Он явно не знает, как закончить фразу, но ему и не нужно. Джеймс понимает, что он пытается сказать. — Всё в порядке, Рег. Я ничего не жду. — Правда? Джеймс отстраняется, чтобы посмотреть Регулусу в глаза. Он такой красивый — даже сейчас, даже после той выходки, которую только что устроил. — Да. Я не собираюсь делать вид, будто ничего не чувствую, но ты можешь не спешить. И да, ты правда не похож ни на кого, с кем я встречался раньше, но, возможно, ты заметил, что ни одни из тех отношений не сработали. Хочешь знать почему? Регулус моргает своими длинными, потрясающе красивыми ресницами. — Почему? — Потому что они — не ты. Регулус стонет в ответ. — Поттер, ты иногда такой приторный, что тебя хоть на крекер намазывай. — Я бы предпочёл, чтобы ты намазал меня на что-нибудь другое, — произносит Джеймс с откровенно двусмысленной интонацией. — Ты серьёзно подкатываешь ко мне через пару минут после того, как я с тобой расстался? — Безусловно. — Он подмигивает. — Но я хочу кое-что прояснить. Если ты когда-нибудь ещё раз попытаешься бросить меня на хоккейном поле, клянусь богом, это будет последнее, что ты сделаешь. Регулус тихо фыркает и неожиданно смеётся. — Значит, сейчас неподходящий момент сказать тебе, что я хоккеист? — Чёрт возьми, даже не шути об этом, Регулус. Это, честно говоря, единственное, что могло бы стать для меня поводом всё закончить. — Он корчит гримасу и передёргивает плечами. — Единственное, да? А что если я скажу тебе, что Фил Фоден и близко не так талантлив, как Криштиану Роналду в лучшие годы? Джеймс уставился на него. — Ты сейчас сравнил моего любимого футболиста с этим раздутым самомнением, самовлюблённым красавчиком Роналду из «Юнайтед»? — Да, я решил увлечься футболом, и «Юнайтед» кажется вполне неплохой командой, так что, думаю, буду болеть за них. На мгновение воцаряется тишина, пока Джеймс пытается осмыслить, возможно, худшую вещь, которую когда-либо слышал от Регулуса. — Расставание всё ещё обсуждается? — спрашивает Джеймс. — Сам решай. Снова тишина. — Регулус, мне нужно знать, ты правда шутишь насчёт «Юнайтед»? Вместо ответа Регулус смотрит на часы, поднимает брови и встаёт. — Почти конец урока, и мне бы не хотелось, чтобы мадам Рош звонила домой из-за моего отсутствия, так что… — он не договаривает и направляется обратно к школьным корпусам. Джеймс поспешно вскакивает и идёт следом. — Серьёзно, Регулус, эта история с «Юнайтед»… — Джеймс, ты не единственный самовлюблённый красавчик с раздутым самомнением в моей жизни. — Ты считаешь меня красивым? — Оставь свои фантазии при себе. Пока они идут бок о бок к корпусу языков, Джеймс пытается распутать узел, затягивающийся у него в животе. У них всё хорошо. Несмотря на то, что он до сих пор не понимает, что заставило Регулуса сказать те слова или решиться на такой отчаянный шаг, у них всё хорошо. Регулус расскажет, когда будет готов — Джеймс уверен в этом. У них всё будет хорошо. Правда ведь? Они останавливаются у двери здания, и Джеймс не может не заметить странное ощущение между ними. Напряжение, которого он раньше не чувствовал. — Думаю, дальше я сам, — говорит Регулус. — Ладно, хорошо. Увидимся на репетиции чуть позже? — Да, конечно. — В голосе Регулуса звучит неуверенность. Пауза. — Тогда пока, — Джеймс наклоняется, чтобы быстро чмокнуть его в губы, но Регулус чуть отстраняется, и поцелуй скользит по щеке. Узел в животе затягивается сильнее. — Увидимся позже, — Регулус не встречается с ним взглядом и заходит в здание. Ладно, это было немного странно, но, наверное, Регулус всё ещё чувствует себя неловко после всей этой сцены. Да, именно так. У них абсолютно, совершенно безусловно всё хорошо. У них всё ещё хорошо, когда Джеймс приходит на репетицию и видит Регулуса, сидящего между Марлин и Питером, вежливо разговаривающего с ними и лишь кивающего Джеймсу, когда тот садится рядом с Кингсли в следующем ряду. — Всё в порядке, Поттер? Ты выглядишь немного больным, — замечает Кингсли, и Джеймс кивает, натягивая на лицо улыбку. — Да, всё нормально. Просто немного устал. У них всё хорошо, когда Джеймс встаёт, чтобы пойти в мастерскую после начала занятия, и вместо того чтобы, как обычно, подняться вместе с ним, Регулус остаётся в кабинете. — Мне нужно закончить этот последний рисунок, а ты и так меня достаточно отвлёк, Поттер. Джеймс понимает, что он пытается говорить игриво, но в его словах уже нет той искры, что обычно. И всё же Джеймс не хочет думать, что у них что-то не так, поэтому подыгрывает: — Ничего не могу поделать со своей ослепительной внешностью, что тут скажешь? Регулус закатывает глаза и снова опускает взгляд на лист. Узел в животе у Джеймса начинает уже болеть. Но он всё равно знает: они переживут этот маленький сбой и очень скоро всё вернётся на свои места. Всё в порядке. Он возвращается домой после репетиции с желанием переодеться и выйти на пробежку. Это желание только усиливается, когда он получает сообщение от Регулуса — в ответ на вопрос Джеймса, всё ли у него в порядке после возвращения из мастерской, когда тот исчез неизвестно куда. [5:43] Регулус Я в порядке. Пришлось уйти пораньше, чтобы подготовиться к тесту, который мы должны были повторять сегодня на французском, но кое-кто заставил меня его пропустить. Увидимся в понедельник, Поттер. В понедельник. Значит, он не собирается приходить на финальную игру Джеймса перед каникулами. Ничего страшного, он занят. Готовится к французскому. Языку, которым владеет в совершенстве. С Джеймсом всё в порядке. Всё в порядке. Абсолютно всё в порядке. Но планы на пробежку приходится отложить, потому что, едва он открывает входную дверь, из гостиной доносится громкий голос Сириуса. Он явно чем-то взбешён, так что пробежка подождёт. — Это полный бред, Рем! Мы не в чёртовом Средневековье. — Я согласен, Сириус, но это не в наших руках. — Нет. Я отказываюсь считать, что это не в наших руках. Мы должны что-то сделать. Джеймс заходит в комнату и видит Сириуса, стоящего перед поставленным на паузу телевизором, и Ремуса, сидящего на диване и явно пытающегося успокоить своего парня, у которого лицо мрачнее грозовой тучи. — Что случилось? — спрашивает Джеймс обеспокоенно, и оба поворачиваются к нему. — Происходит чистейший сексистский, мизогинный, патриархальный бред, вот что происходит, Сохатый, — кричит Сириус, в ярости вскидывая руки. — Доркас дали наказание после уроков за то, что они пришли в брюках, — объясняет Ремус, и у Джеймса отвисает челюсть. — Что? Серьёзно? — Похоже, что да, чёрт возьми, — выплёвывает Сириус. — Они же обычно носят брюки, и раньше это никогда не было проблемой. — Джеймс проходит в комнату и останавливается рядом с Сириусом. — Видите ли, они теперь «ужесточают требования к форме». — Сириус показывает в воздухе кавычки. — И это включает в себя восстановление столетнего правила с абсурдно гендерными и устаревшими стандартами. Девочки обязаны носить юбки, причём до колена, не дай бог мальчики увидят их колени и отвлекутся. — Это полная дичь, — говорит Джеймс, и Сириус кивает. — Вот именно. И это ещё не говоря о том, что Доркас вообще-то не девушка. Эти правила, которые они вдруг решили снова применить, якобы должны сохранять традиции или что-то в этом духе, но на деле они только изолируют и маргинализируют людей, которым и без того нелегко! Он буквально кипит от злости и совершенно справедливо. — И что мы будем делать? — спрашивает Джеймс, и Сириус на секунду смотрит на него, затем качает головой. — Не знаю. Но это должно быть что-то масштабное. — Вообще-то, у меня есть идея, — говорит Ремус. — О, чёрт возьми, да, — отвечает Сириус, падая на диван рядом с ним. — Что за гениальный план придумал твой сексуальный мозг на этот раз? Ремус закатывает глаза, и Джеймса вдруг колет что-то в груди — это движение напоминает ему о Регулусе. Он отталкивает это чувство, садится рядом с ними на диван, слушает идею Ремуса и помогает выработать план, который все трое признают смелым и совершенно гениальным. — Мэри и Лили с нами, — говорит Сириус двадцать минут спустя. Его настроение полностью изменилось по сравнению с тем, каким оно было раньше. Сейчас он лежит боком на диване, опираясь на подлокотник, закинув ноги на колени Ремусу. Он печатает в телефоне, пересказывая план остальным, и пока что все согласились участвовать. Разговор постепенно переходит на Регулуса. — Честно говоря, не думаю, что Реджи присоединится к этому, — говорит Сириус. — Дай ему немного больше доверия, Сириус. Он гей и художник — он и так уже не идёт по традиционному пути, который для него расписали. — Дело не в этом. Просто он не из тех, кто любит привлекать к себе внимание. — Думаю, на этом этапе он привлечёт к себе больше внимания, если как раз не присоединится. Сириус на секунду задумывается. — Наверное. К тому же мне сегодня звонили — он не пришёл на урок французского. Может, его бунтарская жилка сильнее, чем я думал. — Он прямо сказал вашим родителям, чтобы они шли к чёрту, Сириус. Если это не выход из зоны комфорта, то я не знаю, что тогда, — Ремус пожимает плечами. Сириус задумчиво мычит, а Джеймс вдруг чувствует непреодолимое желание уточнить одну вещь из того, что только что было сказано. — Что значит тебе сегодня звонили насчёт него? Почему вообще тебе звонят? — О, я пару недель назад взломал школьный компьютер и поменял контакт родителей Регулуса на свои данные. Решил, что ему и без того хватает проблем от наших ублюдочных родителей. Мне просто нужно включать похожий на Ориона голос, когда они звонят, а изображать жестокого, бездушного козла не так уж трудно, когда всю жизнь живёшь рядом с таким. — Сириус почти не поднимает взгляд от телефона, несмотря на то, что Джеймс и Ремус смотрят на него во все глаза. — Сириус, это… — Джеймс ищет подходящее слово. — Гениально, — подсказывает Ремус. — И, если честно, довольно горячо. Сириус поднимает глаза, и на его щеках появляется лёгкий румянец — тот самый, который, кажется, способен вызвать только Ремус. — Ничего особенного. Он не обязан терпеть от них ещё больше дерьма, и не будет, пока хоть что-то зависит от меня. Ремус кладёт руки на ноги Сириуса и наклоняется к нему. — Я люблю тебя, — тихо говорит он. Румянец Сириуса становится ярче, а взгляд — неожиданно мягким. — Я тоже тебя люблю, — отвечает он с улыбкой, и Ремус касается его губ коротким, но очень личным поцелуем. Сердце Джеймса странно сжимается — их взаимная любовь прекрасна, но одновременно вызывает у него болезненное чувство тоски. Он напоминает себе, что им понадобилось больше года, чтобы прийти к этому. Терпение, терпение. Когда они отстраняются и румянец Сириуса немного бледнеет, Джеймс спрашивает: — Подожди, когда ты говоришь, что взломал школьный компьютер, ты имеешь в виду… — Я гений технологий, Сохатый, нужно ли говорить больше? — Бродяга… — Ладно, Пит раздобыл пароль и отвлёк секретаря для меня. Мне что, никогда нельзя выглядеть крутым? — Не тогда, когда ты берёшь Пита и не берёшь меня. — Нам вообще-то позволено иметь жизнь вне тебя, Сохатый. — Абсолютно не позволено. — Перестань монополизировать людей, это плохой тон. — Ты что, только что выучил это слово? Я никого не монополизирую, Бродяга. К тому же ты сам бесишься, когда мы с Питом проводим время без тебя. — Ничего подобного. Джеймс фыркает. — Ну да, конечно. Сириус прищуривается, глядя на Джеймса. Это уже не похоже на их обычные поддразнивания, за которыми не скрывается настоящих чувств. — Что с тобой сегодня? Ты какой-то странный с тех пор, как вернулся домой. Сириус всегда видит его насквозь — и Джеймс это знает. — Ничего, всё нормально. — Точно не нормально. — Теперь Сириус садится прямо, поджав ноги на диване рядом с Ремусом, и смотрит Джеймсу прямо в душу. — Что случилось? — Сириус, правда, со мной всё в порядке. — Что-то произошло в школе? Ты завалил тест или что? — Нет, я всё время заваливаю тесты. — Тогда что-то связанное с футболом? — Сириус… — Кто-то что-то сказал тебе про сезон? Про то, что Бобатон в этом году играет лучше, потому что я слышал этот слух, и это полный бред. — Это вообще не про футбол… — Тогда что? Потому что это явно не «ничего», Джеймс. Что бы ни случилось, мы можем помочь… — Регулус со мной расстался. — Джеймс выпаливает это, больше не в силах держать в себе. По крайней мере, не от Сириуса. В комнате воцаряется оглушительная тишина. Она длится ровно до того момента, пока Сириус резко не встаёт и не направляется к двери. — Сириус, ты куда? — спрашивает Джеймс, в голосе появляется тревога. — Убивать своего брата, — слишком спокойно отвечает Сириус, даже не замедлив шаг. — Сириус, — произносит Ремус, даже не пытаясь встать и отговорить его от убийства лучшего друга. — Скоро вернусь. — Он уже почти выходит из комнаты. — Сириус, подожди, мы всё ещё вместе. Это его останавливает. Он оборачивается и смотрит на Джеймса. — Подожди, что? То есть он не расстался с тобой? — спрашивает Ремус. — Ну, технически он сказал слова «думаю, нам стоит расстаться», но на самом деле не хотел этого, так что мы и не расстались. — Джеймс жалеет, что вообще начал этот разговор — звучит нелепо. — Так, ясно. Нам определённо нужна полная версия этой истории, — говорит Сириус, нахмурившись и возвращаясь к дивану рядом с Ремусом. Они оба смотрят на Джеймса с ожиданием. Джеймс вздыхает, задаваясь вопросом, почему решил, что обсуждать это с братом и лучшим другом Регулуса — хорошая идея. — Неважно, — отмахивается он. — Не имеет значения, что произошло. Мы всё ещё вместе, всё нормально. Со мной всё хорошо, правда. Сириус несколько секунд смотрит на него, затем молча встаёт и подходит к дивану, на котором сидит Джеймс. Он опускается рядом, берёт лицо Джеймса в ладони и наклоняется ближе. Он понимает, что для Ремуса это, должно быть, выглядит странно, но именно так они поступают — всегда поступали. С тех самых пор, как им было двенадцать и они почти мгновенно стали лучшими друзьями: когда одному из них это нужно, они делают так. Всё началось с Джеймса, в тот первый раз, когда Сириус пришёл в ярость после ссоры с матерью, и Джеймс дал ему то, чего у него никогда прежде не было: безопасное место. Не в буквальном смысле — тогда, когда мысль о побеге от родителей была лишь несбыточной фантазией. Нет, для них двоих безопасное место — это вовсе не место. Это человек. И, оказавшись рядом с человеком, рядом с которым он чувствует себя таким защищённым, таким целым, рядом с тем, кого любит больше всех на свете, Джеймс понимает: пора признать, что с ним всё совсем не в порядке. Ему страшно. До чёртиков страшно из-за этой новой неопределённости, из-за совершенно неизведанной территории — его, по всей видимости, безответной любви к Регулусу Блэку. И потому он обращается к Сириусу как к лучшему другу, а не как к брату Регулуса, и, удерживая голову в его ладонях, позволяет себе наконец сбросить маску, которую носил с того самого разговора с Регулусом. Он поднимает руки, накрывает ими руки Сириуса и подаётся вперёд, прислоняясь лбом к его лбу. — Я с тобой, — тихо говорит Сириус, только для них двоих, и Джеймс знает: он действительно это имеет в виду. Что бы ни случилось и кого бы это ни касалось, Сириус всегда будет держать его на плаву столько, сколько потребуется. Точно так же, как шесть лет назад Джеймс был опорой для Сириуса, теперь Сириус становится его опорой. Это та любовь, которая ему всегда будет нужна и которую он всегда будет иметь. Несмотря ни на что. И хотя Джеймс знает, что Ремус — лучший друг Регулуса, он также и один из лучших друзей Джеймса, поэтому тот сидит здесь — Сириус рядом с ним, Ремус на соседнем диване — и рассказывает им обоим, что произошло. Он рассказывает о странном поведении Регулуса, о том, как хотел поднять ему настроение и потому уговорил его прогулять урок. О том, как в тот момент всё казалось таким правильным: их сцепленные руки, их сияющие, искрящиеся глаза в прохладном, но солнечном воздухе. О том, как слова «я люблю тебя» сорвались с его губ прежде, чем он успел их удержать. О том, что Регулус не сказал этого в ответ. О том, что из всех возможных сценариев, которые Джеймс когда-либо представлял себе для этого момента, из всех возможных реакций Регулуса слова «думаю, нам стоит расстаться» были самым худшим вариантом. О том, что он никогда не думал, что Регулус сможет это сказать. И о том, что это ничуть не уменьшило его любви к нему. Джеймс говорит, что понял: Регулус на самом деле не хотел расставаться, и что он настолько глубоко укоренился в его сердце, что Джеймс просто уверен — есть какая-то другая причина. Но он до сих пор не знает, какая. Он не говорит о том, что это ранит его сильнее, чем должно. Это было бы эгоистично, в конце концов, это не его дело. Он также не говорит о том, Регулус может просто не любить его в ответ. Это же нормально, конечно же, невозможно заставить сердце чувствовать что-то только потому, что Джеймс довольно грандиозно ошибся в своих ожиданиях. Он может справиться с острой болью в груди, которая появляется всё чаще. Он может справиться и с узлом в животе — тем самым, который тревожится из-за их странно напряжённых разговоров. Поэтому он не говорит и об этом. Но он говорит достаточно, чтобы Сириус наконец произнёс слова, которые сам Джеймс пытался сформулировать весь день: — Это дерьмовая ситуация. Так и есть. Чертовски дерьмовая. — Я просто не хочу его потерять. — Голос Джеймса звучит тише, чем он рассчитывал. — Знаю, — отвечает Сириус, — и хотел бы сказать, что ты его не потеряешь, но не могу. Зато могу сказать другое: за последние пару месяцев я увидел серьёзные перемены в своём брате, и хотя о вас двоих я знаю всего пару недель… Он делает паузу, достаточно долгую, чтобы Джеймс виновато посмотрел на него. — … теперь я понимаю, что причиной во многом был именно ты. Как бы мне ни было больно это признавать — и поверь, я не раз высказывался об этом Ремусу… — Подтверждаю правдивость этого заявления, — вставляет Ремус. — Вы каким-то невероятным, до ужаса раздражающим образом подходите друг другу. Регулус это знает, просто сейчас у него какой-то внутренний кризис из-за чего-то. Я люблю его, но он совершенно не умеет управлять своими эмоциями. Хотя, возможно, у меня самого есть некоторый опыт в этой области… — Ой, милый, правда? — Можешь помолчать. — Он бросает на Ремуса сердитый взгляд. Но Ремус не замолкает. Вместо этого он смотрит на Джеймса мягче, чем только что смотрел на Сириуса. — По какой-то причине я люблю обоих братьев Блэк. — Он игнорирует возмущённый звук со стороны Сириуса. — И я знаю, каково это — любить кого-то и не услышать этих слов в ответ. — Вообще-то, я это тебе сказал первым, — перебивает Сириус. — Я не о тебе. У меня была жизнь до тебя, Сириус. Сириус выглядит заметно задетым. — Не уверен, что хочу это слышать. — Тогда будь добр, сходи и приготовь нам чай. С лёгким ворчанием и комментариями о том, что его снова выгнали, потому что все его ненавидят, Сириус отправляется на кухню делать чай, а Ремус с ласковой улыбкой закатывает глаза и снова поворачивается к Джеймсу. — Так вот, как я говорил, я в какой-то степени понимаю, через что ты проходишь. Не думаю, что любил тогда так же сильно, как ты сейчас, но это ощущение, когда ты открываешься человеку, а он не отвечает тем, на что ты надеялся… Я понимаю его гораздо лучше, чем ты думаешь. Глаза Джеймса слегка расширяются. — Ты же не имеешь в виду…? Ремус издаёт задушенный звук. — О боже, нет. Думаю, меня бы уже не было в живых, если бы я когда-нибудь испытывал романтические чувства к брату Сириуса. К тому же мне и так хватает драмы от них обоих — я не полный мазохист. Джеймс действительно смеётся и очень благодарен за это. — Значит, это было в твоей прошлой школе? — В позапрошлой. Это был первый парень, с которым я встречался. Моё, так сказать, сексуальное пробуждение. — И что случилось? — Он был не готов, думаю. Ему было приятно быть со мной, но он всё ещё пытался разобраться в себе. И я это прекрасно понимаю, но я был безумно в него влюблён — мне этого хватало. А ему — нет. — Ремус пожимает плечами. — Было больно, когда он не сказал этого в ответ? — О да. Казалось, будто сердце разорвали пополам. Я тогда думал, что никогда больше ни к кому не почувствую ничего подобного. Пятнадцатилетний я был, наверное, немного драматичным. Джеймс слегка улыбается. — Но ты всё-таки почувствовал, да? Ремус улыбается в ответ. — И даже больше. Господи, я так люблю Сириуса, что иногда это буквально причиняет физическую боль. От этих слов Джеймс чувствует тепло. Они оба заслуживают всей любви на свете. — Как думаешь, наша ситуация похожа? Ну, на то, что ты сказал — про неготовность… Может, дело в этом? Ремус отвечает без колебаний: — Нет. Я совсем не думаю, что это тот же случай. Не хочу говорить за Регулуса, но в конце концов вы всё ещё вместе. Поверь мне: если бы он не хотел быть с тобой, он бы не был. Он просто не такой человек. Джеймс понимает, что он имеет в виду, и это приносит ему немного утешения. Он очень ценит Ремуса. В этот момент возвращается Сириус с чаем, и Джеймс ценит и его тоже. Он рад, что всё-таки рассказал им. Узел внутри никуда не исчез, но и не затянулся сильнее, а с этим Джеймс может жить. Он надеется, что со временем он распутается, и всё вернётся на круги своя, а разговоры о любви будут отложены до тех пор, пока они оба не окажутся к ним готовы. А пока он просто будет ценить компанию друзей и изо всех сил стараться не накручивать себя. Он умеет держать себя в руках и сейчас как раз время это сделать. Всё будет хорошо. *** В субботу Хогвартс выигрывает свой последний матч в этом году и довольно легко выходит в четвертьфинал. Самое трудное — не поднимать взгляд на трибуны, ведь на них не будет серых глаз и той тихой, гордой усмешки. Он не может позволить себе отвлечься. И не отвлекается. В воскресенье приходит Мэри, притащив с собой швейную машинку, а Марлин, Лили, Доркас, Питер и Ремус присоединяются к ним, чтобы провести день за «дизайном одежды» в подготовке к школе на завтра. Она раздаёт всем задания — кроить, измерять, подгонять — и к концу дня у каждого появляется форма, которая определённо не соответствует тому, что имели в виду основатели школы, когда писали правила дресс-кода, но которая, благодаря тщательному изучению Ремусом школьной политики на сайте, технически их не нарушает. Ремус — гений, Мэри — богиня моды, и все восемь из них готовы к революции. В понедельник утром Питер и Ремус заезжают за ними, чтобы всем вместе приехать в школу и произвести максимальный эффект. Неудивительно, что это была идея Сириуса — вечно драматичного — и, поскольку все его любят, а у него есть талант превращать «нет» в «да», они согласились. Точнее, Джеймс согласился сразу. Он считает эту идею блестящей. — Этот образ — просто огонь, — говорит Джеймс, открывая дверь Ремусу и жестом указывая на его форму. Образ Ремуса нельзя назвать совсем уж эпатажным, но он явно отличается от обычной школьной формы. Его рубашка скрыта под свитером, переделанным в водолазку, а пиджак искусно сшит из лоскутов разных тканей, схожих по цвету с хогвартским красным, но слегка отличающихся оттенком. Галстук развязан и свободно висит на шее. Свитер заправлен в коричневые брюки, подвернутые внизу так, что видны коричневые кеды Converse. В этом образе Ремус выглядит непринуждённо круто, и Джеймс улыбается ему, когда тот переступает порог. — То же самое могу сказать и о тебе, — одобрительно говорит Ремус, разглядывая Джеймса. — Хотя сегодня ты, возможно, привлечёшь немного больше внимания. Ну, больше, чем обычно. На Джеймсе укороченная школьная рубашка и пиджак, который Мэри умудрилась ушить так, что он плотно облегает тело. Полоска его живота видна над школьными брюками, переделанными в высокую посадку и укороченными чуть выше щиколотки. Чтобы завершить образ, он позаимствовал пару «мартинсов» у Сириуса. Джеймс улыбается на замечание Ремуса, понимая, что, скорее всего, сегодня на него будут оглядываться. Но есть только один человек, внимание которого он хочет привлечь, и сейчас он не уверен, что этот человек вообще посмотрит в его сторону. Они решили не рассказывать Регулусу об этой затее — своего рода негласное соглашение, что Джеймсу нужно немного времени просто подурачиться с друзьями, и он это оценил. Но теперь начинает сомневаться, не было ли это ошибкой. Он старается отогнать тревогу, так же, как делал всё выходные. — Чёрт, Ремус, ты выглядишь так, будто только что сошёл с подиума, — говорит Питер, когда они заходят на кухню. Он предлагает Ремусу кофе, и тот с благодарностью принимает. — Отличные шорты, Пит, — говорит Ремус, делая большой глоток. Питер расплывается в улыбке: его слишком короткие шорты надеты поверх красных колготок, чтобы ноги не мёрзли. — Честно говоря, думаю, оставлю их как постоянный элемент гардероба. — И правильно сделаешь, — кивает Джеймс. — Значит, Сириус всё ещё собирается? — спрашивает Ремус. — Ага. Накричал на меня за то, что я якобы украл его расчёску — чего, разумеется, не было, — Джеймс указывает на свои волосы, которые не способен укротить ни один гребень, — а потом швырнул в меня ботинок, когда я это сказал. Так что я оставил его в покое. — Вполне справедливо. Будто по сигналу, из коридора раздаётся голос Сириуса, приближающийся к кухне: — Сохатый, ты не видел мой галстук? Я думал, оставил его на комоде, но его там нет. Он останавливается в дверном проёме, нахмурившись, уперев руки в бока. Форма Сириуса — самая дерзкая. На нём обычная школьная рубашка и пиджак, но вместо брюк — тёмно-серая школьная юбка. Мэри укоротила её так, что вместо длины ниже колена «для скромности» она заканчивается примерно на середине бедра. Он также надел длинные бордовые носки школьного цвета — чуть ниже колена, так что открытой кожи всё равно остаётся немало. На ногах у него ботильоны на каблуке, добавляющие несколько сантиметров роста, хотя он всё ещё ниже и Джеймса, и Ремуса. Сириус явно нашёл свою расчёску, потому что его волосы распущены и идеально лежат на плечах, а образ завершает лёгкий макияж — аккуратные кошачьи стрелки и помада глубокого хогвартского красного оттенка. — Нет, не видел, Бродяга, прости. Сириус раздражённо фыркает и поворачивается к Ремусу. — Ты не знаешь, куда он делся? По-моему, ты куда-то его зашвырнул. Питер тихо хихикает, когда все взгляды обращаются на Ремуса, ожидая от него саркастического ответа или хотя бы закатывания глаз. Они не получают ни того, ни другого. Вместо этого становятся свидетелями того, что Джеймс может описать только как полное смещение мировоззрения Ремуса прямо у них на глазах. Его мир рушится до состояния пепла и обломков, а затем возрождается в пламени с единственной целью — вращаться вокруг Сириуса Блэка в короткой юбке и с подводкой на глазах, чей нетерпеливый взгляд ясно говорит: он сейчас слишком раздражён, чтобы заметить, что только что заставил Ремуса пересмотреть вопрос о существовании Бога. — Ремус? — тон Сириуса резкий. Ремус моргает дважды, затем медленно ставит кружку на столешницу. — Который час? — неожиданно спрашивает он. — Эм, около половины восьмого? — отвечает Джеймс, сбитый с толку. Ремус кивает. — Около часа до урока. Я успею. Его взгляд не отрывается от Сириуса. — Успеешь что? — спрашивает Сириус, приподнимая бровь и встречаясь с ним глазами. — Будем надеяться, что во второй раз ты соберешься быстрее. — Голос Ремуса низкий, хриплый. Он словно вновь обретает контроль над телом и начинает медленно идти к своему парню. Губы Сириуса изгибаются в ухмылке, когда он начинает понимать намерения Ремуса. Джеймс бросает взгляд на Питера — тот смотрит на них широко раскрытыми глазами. Ремус останавливается перед Сириусом, который, несмотря на каблуки, всё равно вынужден смотреть на него снизу вверх. — Чем меньше одежды будет снято, тем быстрее я справлюсь. Ремус медленно облизывает взглядом тело Сириуса и возвращается к его лицу. — Вызов принят. — Хорошо. Сириус медленно разворачивается, затем направляется к коридору. Ремус тут же следует за ним, и они оба исчезают из виду. Наступает короткая пауза, прежде чем Питер нарушает тишину: — Ну что ж, похоже, поедем на разных машинах. Джеймс фыркает от смеха, и вскоре они оба уже смеются в полный голос над абсурдностью только что произошедшего. Сверху доносится отчётливый звук захлопнувшейся двери, и Джеймс поспешно хватает сумку и ключи — он не готов сталкиваться со страстной ненасытностью Сириуса и Ремуса до того, как допьёт свой кофе. Он и Питер вылетают из дома к машине, всё ещё хохоча. Они встречают остальных на парковке — все одеты в разные вариации школьной формы. На Мэри — великолепно сконструированный комбинезон с логотипом Хогвартса спереди. На Лили — бордовая кожаная куртка и юбка. Марлин — в идеально сидящем костюме с галстуком. Доркас одеты точно так же, как в пятницу, когда им дали наказание, — идея в том, чтобы подчеркнуть, что из всех этих нарядов именно их форма единственная «нарушила дресс-код». — Ты правда превзошла саму себя, Мэри, — говорит Джеймс, внимательно оглядывая всех. — Серьёзно, это всё с двухдневной подготовкой и примерно восьмью часами работы. Даже представить боюсь, что ты сможешь сделать, если у тебя будет больше времени и действительно компетентные помощники. Мэри улыбается ему. — Спасибо, Поттер. Мне это безумно понравилось. Может, даже попробую зарабатывать этим на жизнь, когда всё это закончится, — она жестом указывает на школу. — Тебе правда стоит, Мэри, — мягко добавляет Лили, стоя рядом. Джеймс замечает, как глаза Мэри наполняются теплом, когда она смотрит на Лили. Как будто она — тот самый нужный человек в нужное время. И Лили смотрит в ответ точно так же. Джеймс улыбается. — А где Сириус и Ремус? Вообще-то это была их идея, а до классного часа осталось минут тридцать, — замечает Марлин, и все смотрят на Джеймса в ожидании ответа. — А, да, они скоро будут, — Джеймс старается говорить непринуждённо. — Они немного… отвлеклись, — Питер звучит куда менее непринуждённо. По группе прокатывается коллективный стон — от раздражённого до откровенно смирившегося. — Это из-за юбки, да? — спрашивает Мэри. — Определённо, — кивает Питер. — Хм, может, в короткой юбке действительно есть что-то отвлекающее, — замечают Доркас, и Марлин смеётся рядом. — Не знаю, Поттер в своём образе тоже вполне отвлекает, — добавляет Марлин. — А мне нравятся шорты Питера, — говорит Мэри, и остальные согласно кивают — Джеймс в том числе. — Ну что, идём? — спрашивает Лили. — Поехали, — отвечает Джеймс с ухмылкой, и они все направляются к зданию школы. Им пришлось ждать до самого конца классного часа, прежде чем всех их вызвали в кабинет Макгонагалл, включая Сириуса и Ремуса, которые появились ровно со звонком. Помада Сириуса загадочным образом исчезла, а на воротнике Ремуса красовалось красное пятно непонятного происхождения. Галстука у Сириуса по-прежнему не было. Обычно троим из них в кабинете Макгонагалл вполне хватает места, но с всем составом становится тесновато. Лили, Мэри и Ремус заняли стулья перед столом как избранные представители — те, кто с наименьшей вероятностью усугубит их положение, а остальные стоят позади них в знак поддержки. Сириусу строго-настрого приказано молчать. Директор Макгонагалл сидит в своём кресле с идеально прямой спиной и невероятно суровым выражением лица, внимательно разглядывая небольшую толпу учеников, решивших нарушить её спокойное утро понедельника. — Итак, — начинает она, когда все замолкают и смотрят на неё, — кто объяснит мне, что здесь происходит? Ремус открывает рот, чтобы ответить, но Сириус тут же перебивает: — Речь идёт о несправедливости, мэм. Марлин бросает на него резкий взгляд. — Что? Правда? — Ну, технически да, речь идёт о несправедливости, — перехватывает инициативу Лили, и их судьба оказывается в её куда более спокойном тоне, — а именно о том, что школьная политика в отношении формы является сексистской, дискриминационной и безнадёжно устаревшей. Взгляд директрисы скользит по группе, прежде чем остановиться на Лили. — Понимаю. И вы решили, что лучший способ решить эту проблему — не прийти ко мне и обсудить её, а всем вместе нарушить дресс-код и устроить максимально возможный переполох, верно? — На самом деле, миссис Макгонагалл, никто из нас не нарушает дресс-код, — говорит Ремус, доставая распечатанную копию правил школьной формы и кладя её на стол. — Видите ли, он разделён по гендерному признаку — на мальчиков и девочек. И хотя в нём сказано, что девочкам запрещено носить школьные брюки, там ничего не говорится о мальчиках в юбках, кроп-топах или шортах. Точно так же нигде не сказано, что девочкам нельзя носить комбинезоны или кожаные куртки. Фактически, пока на одежде есть герб Хогвартса, ни один из наших нарядов не нарушает правила. Он делает паузу, пока она медленно берёт листы и внимательно их просматривает. — Однако проблема всё же есть, — продолжает Лили ровным, профессиональным голосом, будто она делала это уже сотни раз. — Один из ваших преподавателей, следуя этим самым правилам, решил назначить ученику наказание за нарушение пункта «девочкам запрещено носить брюки», хотя этот ученик не является ни девочкой, ни мальчиком. — Поэтому, если вы не обновите правила, избавившись от устаревшего патриархального взгляда на гендер и одежду, нам всем, по сути, незачем сейчас находиться здесь, госпожа директор, — завершает Ремус. — Никто из нас не нарушил правил, и мы можем продолжать носить форму именно в таком виде. Именно поэтому под руководством Ремуса и Лили Хогвартс сейчас занимает первое место в дебатной лиге. Они чертовски хороши. И директор Макгонагалл это прекрасно понимает. Она поднимает взгляд от правил в своих руках, переводя его с одного на другого, прежде чем обратиться ко всей группе. — Вы правы, — говорит она, и Джеймс чувствует, как между ними пробегает волна энергии, почти такая же, как адреналин перед матчем. — Эти правила действительно довольно старые, и, возможно, пришло время их пересмотреть. Пожалуй, если вы не возражаете, мисс Эванс и мистер Люпин, вам стоит прийти и обсудить этот вопрос с попечительским советом. Уверена, столь яркие и увлечённые молодые умы, как ваши, произведут на них сильное впечатление. Ремус и Лили переглядываются, прежде чем Лили отвечает: — Мы будем рады, госпожа директор. Она кивает, затем переводит взгляд на всех остальных. — Говорю это как женщина, которой приходится учитывать мнение множества влиятельных людей и традицию, согласно которой эти люди — пожилые белые мужчины, чьё мировоззрение, возможно, нуждается в небольшой встряске. Я рада, что будущее этой школы — и, в сущности, общества — находится в ваших руках. Мне не терпится увидеть, что вы с ним сделаете. В комнате повисает ошеломлённая тишина, и никто из них не знает, как на это ответить. Первыми находят слова Доркас. — Спасибо, госпожа директор, искренне. Надеюсь, остальной преподавательский состав тоже сможет прийти к такому взгляду. Макгонагалл кивает, понимая, на что они намекают. — Я прослежу за этим. Доркас улыбаются, и уголок губ Макгонагалл чуть заметно приподнимается в ответ. — А теперь отправляйтесь на занятия. Если учителя спросят, где вы были, скажите им позвонить мне — и я с удовольствием заявлю, что вас здесь не было. Джеймс понимает, что она, скорее всего, шутит, но они всё равно быстро покидают кабинет. Как только они оказываются достаточно далеко, чтобы она их не услышала, все разом взрываются возбуждёнными разговорами. — Господи, ты чёртов гений, Ремус, — говорит Сириус и, схватив его за галстук, притягивает в поцелуй, который явно слишком откровенный для школьного коридора. — Фу. Мужчины, — с отвращением произносит Марлин. Они отстраняются. — Прости, но ещё скажи, что это не было самым сексуальным зрелищем в твоей жизни. — С удовольствием, — невозмутимо отвечает Марлин. — Двигаемся дальше, — поспешно вмешивается Питер, прежде чем Сириус превратит это в целое представление. — Да, это была настоящая командная работа, — говорит Ремус, ничуть не смущённый их публичным проявлением чувств. — Мы все гении, — заявляет Джеймс. — Так и есть, Сохатый, так и есть, — ухмыляется Сириус и хлопает его по спине. — Именно, — говорит Мэри. — А теперь на занятия. Моим образам нужна публика. К большой перемене вся школа обсуждает только это. Всё утро к Джеймсу подходят люди, делают комплименты его форме и спрашивают, в чём смысл происходящего, и он с удовольствием объясняет. Он уже довёл это до совершенства. Он идёт через внутренний двор к столовой, когда знакомый голос заставляет его остановиться. — Отлично выглядишь, Поттер. Он узнал бы этот голос где угодно — в любое время, в любой вселенной, — и звук его после двух дней полного молчания заставляет сердце пропустить удар, а дыхание сбиться. Он оборачивается. — Ты знаешь, ты сегодня не первый, кто это говорит. Регулус приподнимает брови. — Уверен, что не первый. Джеймс Поттер в кроп-топе? Такое зрелище способно заставить отвиснуть не одну челюсть. — А твою? — Джеймс чувствует неожиданную смелость. — Уже лежит на земле. У Джеймса в груди что-то вздрагивает. Несмотря на куда более откровенные комплименты, которые он получал весь день, именно этот вызывает у него хоть какую-то физическую реакцию. На мгновение между ними повисает тишина — они просто смотрят друг на друга, не зная, как себя вести после странного молчания последних дней. — Так что всё-таки с формой? — наконец спрашивает Регулус. Луч солнца скользит по его волосам. Это ужасно отвлекает. — О, ну… это своего рода протест. Доркас дали наказание за то, что они носили брюки, и мы решили показать школе, насколько абсурдно гендерно разделена политика формы. Вообще-то мне не запрещено носить кроп-топ, и, если честно, он мне даже нравится. Может, стоит делать это почаще. Регулус кивает. — Уверен, никто не будет против. Джеймс слегка улыбается. — Учту. Снова наступает короткая пауза, и затем Регулус произносит последнее, чего Джеймс ожидает услышать: — Послушай, прости меня. Глаза Джеймса расширяются. — За что? — За последние пару дней. За то, как я отреагировал, когда ты… В общем, мне правда жаль. — Всё нормально, Рег. Правда. Регулус делает вдох. — Мне нужно немного времени. У Джеймса словно что-то проваливается в желудок. Он знает, что ему не понравится ответ на следующий вопрос. — Времени… вдали от меня? Ответный взгляд Регулуса говорит сам за себя — да. — Я не расстаюсь с тобой, Джеймс. Я просто говорю, что мне нужно во всём разобраться. Я справлюсь. Джеймс смотрит ему в глаза. — Я буду рядом, когда ты будешь готов. И то, как Регулус смотрит на него в ответ, заставляет Джеймса действительно это иметь в виду. Даже несмотря на то, что сейчас у него ноет сердце и щиплет глаза, и даже несмотря на то, что Регулус в конце концов уходит, не сказав больше ни слова, Джеймс знает: он будет ждать столько, сколько потребуется, пока Регулус не вернётся к нему. А позже, во время обеда, когда он изо всех сил старается не сломаться, его взгляд цепляется за знакомую фигуру — ту, что он редко видит в столовой, но сегодня она стоит у раздачи, покупая два обеда, один, вероятно, для Ремуса. И вдруг Джеймс замечает нечто совершенно необычное. Спина пиджака Регулуса расписана. Видно, что сделано наспех, но всё равно лучше, чем Джеймс когда-либо смог бы сам — крупные белые буквы резко контрастируют с тёмно-красной тканью. Gender? I hardly know her. И он не до конца понимает, что именно его трогает — дерзкая смелость этого жеста или то, что Регулус сделал это сам, без всяких уговоров. Но когда тот оборачивается и на мгновение ловит его взгляд, Джеймс понимает: у них всё будет хорошо.