The Long Game

Первая неделя «дистанции» от Джеймса Поттера ощущается для Регулуса примерно так, как он представляет себе детокс. Он просто не осознавал, насколько глубоко Джеймс успел вплестись в его жизнь за последние месяцы и теперь, когда его внезапно в ней нет, возвращаться к привычному распорядку оказывается куда сложнее, чем он ожидал. Джеймс даёт ему то пространство, о котором он просил. Конечно даёт, он ведь самый внимательный человек на свете. Чёртов Джеймс Поттер. И Регулус невольно задаётся вопросом, легче ли самому Джеймсу. Так же ли ощутимо его желание притянуть к себе Регулуса и больше не отрывать от него губ? Вряд ли. Он выглядит вполне довольным — с друзьями, с командой, со своими пранками, которые, судя по всему, только набирают обороты в последнюю неделю семестра. Нет, Джеймс, похоже, чувствует себя совершенно нормально. А чего, собственно, ожидал Регулус? Что тот будет сидеть в тёмной комнате и упиваться своей печалью, пока Регулус не решит, что готов всё вернуть? Хотя немного этой самой печали он всё-таки ожидал. И это, конечно, ужасно с его стороны, он это знает. Он не хочет причинять Джеймсу боль, правда не хочет. Но он думал, что хоть немного боли будет, особенно учитывая, что они не разговаривали уже четыре дня. Ведра взбитых сливок, каким-то образом обрушившиеся сегодня на преподавателя, совсем не похожи на проявление тоски. И всё же Регулус тоже не предаётся унынию. Хотя каждый раз, когда он просто думает о Джеймсе, грудь сжимается, а в горле встаёт ком. Каждый раз, когда он видит его, кажется, будто часть самого Регулуса находится там, в конце школьного двора — улыбается Сириусу или швыряет бумажки в Питера, прежде чем сорваться с места и унестись на уроки. Регулус сам стал причиной этой дистанции, он её попросил, и знает зачем. Ему нужно время, чтобы разобраться в своих чувствах к Джеймсу. Эти чувства совсем не похожи ни на что, что он испытывал раньше. Он понятия не имеет, как позволить кому-то любить себя и как любить в ответ. У него это плохо получается, а Джеймсу не нужен человек, который только учится заходить в эту воду. Ему нужен тот, кто нырнёт сразу, не задумываясь, а Регулус никогда не был хорошим пловцом. Он не хочет утопить Джеймса во всём том, что несёт за собой жизнь рядом с ним. И сейчас Джеймс, похоже, счастлив и без него. И это… даже хорошо. Потому что Регулус понимает: если у него не получится, если он так и не найдёт способа любить Джеймса, не чувствуя, будто вот-вот раздавит себя виной за то, что разрушит его счастье, то хотя бы он знает, что Джеймс прекрасно справится и без него. Ремус всё время говорит, что он идиот. И вот сейчас, когда они сидят в художественном классе в последний день семестра, он снова это повторяет. — Ты идиот. — И почему на этот раз? — Регулус заканчивает картину, которая словно сама льется из него последние несколько дней: лес в серых тонах, лишённый цвета, но наполненный жизнью. Он сам не до конца понимает, откуда она взялась, но в ней есть какая-то особенная красота. — Сириус сказал, что ты не поедешь к нему на Рождество. Ах да, это. — Я никогда раньше не ездил к нему на Рождество, не вижу, в чём проблема. — Серьёзно, Рег? Ты не считаешь, что провести Рождество с братом впервые за четыре года — это важно? И, рискну предположить, предыдущие праздники до его ухода тоже вряд ли были полны смеха и радости. — Ремус смотрит на него так, будто он действительно идиот. — Мне кажется, у меня нет того уровня праздничного настроения, который требуется для рождественских каникул у Поттеров. — Ну да, конечно, давай держаться за это, а не за то, что это дом Джеймса, и ты сам всё испортил, несмотря на то, что он делал тебя подозрительно счастливым. Регулус вздыхает. — Мы же договорились не говорить об этом. Ремус поднимает руки. — Прости, иногда я не могу удержаться и не напомнить о чём-то астрономически глупом. — Люпин. — Нет, я понимаю. Тебе нужно время, чтобы разобраться, как позволить ему любить тебя или какая там у тебя очередная ерунда, а я тут изображаю поддерживающего лучшего друга, делая вид, что это совершенно нормально и совсем не похоже на эмоциональное подавление. Регулус ничего не отвечает, просто делает вдох и продолжает рисовать. — Ладно, не буду об этом. Давай поговорим о том, что ты не проведёшь ещё одно Рождество со своей семьёй. Если понадобится, я сам приду и вытащу тебя оттуда. На мгновение воцаряется тишина, прежде чем Регулус отвечает. — А ты что делаешь на Рождество? — У нас с отцом тоже, мягко говоря, не лучшие отношения — ты, наверное, заметил. Обычно мы завтракаем вместе, он вручает мне какой-нибудь вычурный, чрезмерный подарок, который, по его мнению, компенсирует отсутствие отца остальные 364 дня в году, а потом возвращается к работе. Остаток дня я провожу сам по себе. Иногда это включало и кое-какие… скажем так, слегка незаконные развлечения в моей старой школе. Регулус приподнимает брови. — Ах, прелести детской травмы, да? — Воистину. — Сириус тоже тебя звал, полагаю? — Звал. — И ты поедешь? — Ещё не решил. Я люблю Сириуса, и Поттеры — потрясающие люди, но не уверен, что готов вот так ввалиться к ним на Рождество. — Понимаю. — Регулус на мгновение замолкает, явно обдумывая что-то, прежде чем продолжить. — Похоже, пора заводить новые традиции, как думаешь? Ремус встречается с ним взглядом. — И что ты предлагаешь? *** Рождественское утро наступает спустя неделю. Демонстративно проигнорировав присутствие родителей в гостиной по дороге к выходу и не сказав им ни слова о том, куда направляется и что это будет их первое Рождество без обоих детей, Регулус отправляется за Ремусом. Неделя выдалась довольно спокойной. Большую её часть он провёл в саду, рисуя. Погода неожиданно оказалась мягкой для этого времени года — холодно, конечно, но небо в основном ясное. За последние пару дней выпало немного снега, но его не хватило, чтобы он лёг, и Регулусу даже нравилось сидеть на заднем крыльце в морозном воздухе, пытаясь уловить, как снежинки мерцают в солнечных лучах и тают, не успевая коснуться земли. И хотя дождь по-прежнему ему нравится, Регулус начинает ценить солнце гораздо больше, чем раньше. Даже если сейчас оно отзывается в нём странной, грызущей пустотой где-то под рёбрами. Он также немного времени провёл с Эваном и Пандорой. Вчера, в канун Рождества, они втроём были у Пандоры, пекли печенье для благотворительного праздника, который устраивают её родители. Пока они разговаривали обо всём, что Регулус в последнее время пропустил в жизни друзей — о фотосайте Эвана, который, как оказалось, ему помогает делать Питер, о зарождающемся романе Пандоры с парнем из другой школы с именем, которое он едва может выговорить, — Регулус пообещал себе, что будет больше присутствовать в их жизни. Они этого заслуживают. Ну и, конечно, куда без его беспощадной честности: раздел «обо мне» на сайте Эвана звучит так, будто его писал ребёнок. Ничего, Регулус это исправит. Пока он был у Пандоры, Ремус забрал рождественский подарок, который Регулус купил брату: винил «To Build a Home», который он разрисовал изображением их двоих и вставил в рамку. В ответ пришло сообщение: Сириус ты серьёзно не мог отдать это сам? мы проводим день после рождества вместе и ты с этим просто смиришься подарок идеальный, я расплакался ты такой засранец Регулус ответил одной фразой: Похоже, мы всё-таки родственники. И вот, в десять утра, Регулус и Ремус стоят на парковке, глядя вверх на замок Гилдфорд. — Вообще-то он, по-моему, закрыт, — замечает Ремус, поворачивая голову к Регулусу с явным недоумением. Он явно не понимает, зачем его сюда привели. — Надо же, как ты изменился, Люпин, — бросает Регулус и, не дожидаясь ответа, направляется по дорожке к башне. День стоит пронизывающе холодный — типичное английское Рождество. Цветы в широких клумбах по обе стороны извилистой дорожки покрыты инеем, приглушающим их краски и создающим удивительно красивый оттенок. Ремус быстро догоняет его, и они идут в тишине, вовсе не неловкой, им обоим не нужно заполнять её пустыми словами. Именно то, что нужно Регулусу сегодня. Они проходят мимо полуразрушенных стен и аккуратно подстриженных живых изгородей. Единственные звуки — это приглушенный шум их шагов и щебет птиц, отважившихся петь в холод. Скорее всего, малиновки. Ремус не спрашивает, куда они идут, зная, что Регулус всё равно объяснит и, пройдя через сады, они останавливаются перед самим замком. Точнее, перед донжоном — крепостью, созданной так, чтобы быть неприступной даже для самых беспощадных армий. К счастью, у Регулуса нет армии. У него есть Ремус Люпин. — Если меня за это бросят в подземелье королевской семьи, я буду петь как соловей, пока тебя не посадят ко мне, — предупреждает Ремус, без особого труда справляясь с замком на железных воротах. — Я почти уверен, что сигнализации тут нет, но если вдруг есть — удачи тебе в поисках меня. — Ага, как будто у тебя есть хоть малейший шанс убежать от меня. — Думаешь, я не умею спасаться от гнева угнетающих правителей? — По-моему, в этом твой брат уже давно взял золото. — Вот это да. Не могу поверить, что ты припомнил, как мой брат меня бросил. Отвратительный ты друг. Замок щёлкает, открываясь, и Ремус выпрямляется, встречаясь взглядом с Регулусом. На его лице ухмылка. — Отвратительный друг, который сейчас обгонит тебя до самой вершины. И он исчезает внутри. — Чёрт возьми, — бормочет Регулус, устремляясь следом через распахнутые ворота. Они пробегают первый этаж, мимо небольшой модели замка и информационных стендов, которые их совершенно не интересуют, пересекают вымощенный камнем пол и выскакивают к винтовой лестнице. Ступеней много и, поднимаясь всё выше, Регулус, буквально дыша в спину Ремусу, слышит, как их шаги и тяжёлое дыхание эхом отдаются в тесном пространстве. Горло саднит, ноги горят, и он почти уверен, что грудь сейчас разорвётся, но когда они достигают вершины, и в проёме вспыхивает свет, Регулус не может сдержать улыбку. Всё это до смешного по-детски и совсем не похоже на них, потому что наперегонки взбираться на башню, соревнуясь с лучшим другом — занятие для восьмилетних. То, чего в восемь лет у Регулуса никогда не было. Блэки не делают ничего столь неподобающего. Но Регулус сделал. Прямо сейчас. С лучшим другом. На десять лет позже и именно тогда, когда это оказалось нужно. Даже если всё было подстроено. — У меня не было ни единого шанса обогнать тебя на этих лестницах, — говорит он, тяжело дыша. — Конечно, конечно, оправдывайся, — Ремус закатывает глаза, но взгляд у него тёплый, а улыбка совсем мальчишеская. У него тоже никогда не было такого раньше. В ответ Регулус толкает его в арочный проход, выводящий на крышу замка. Она совсем небольшая, примерно как гостиная у Регулуса, и хотя над ними нет потолка, укреплённые старые кирпичные стены поднимаются гораздо выше их голов, защищая от холодного ветра. Вдоль стены тянутся небольшие ниши, в каждой — окно с защитным стеклом, хотя когда-то из них лучники и солдаты британской армии всматривались вниз, на раскинувшиеся вокруг земли. Регулус подходит к одному из окон и смотрит наружу: широкие лужайки сверкают под морозом, тянутся далеко вперёд, прежде чем уступить место старым соломенным крышам, приютившимся на холмах ближайшего городка. Когда сердце наконец замедляет бег, возвращаясь к привычному ритму, он садится на узкую площадку в нише, плотнее обматывая шарф вокруг шеи, чтобы удержать тепло, разогнанное недавним рывком. Ремус присоединяется к нему почти сразу. Места хватает ровно на двоих — сидеть рядом, плечом к плечу. Проходит добрых десять минут в полной тишине, прежде чем Регулус готов заговорить. Объяснить, почему сегодняшний день — и это место, и Ремус рядом — так важны для него. — Всю свою жизнь я чувствовал, будто меня что-то сковывает. Родители, долг, дом, который никогда не был для меня чем-то большим, чем просто кирпичи и стены. Младший сын Древнейшего и Благороднейшего Дома Блэк. Он делает паузу, чтобы вдохнуть. Ремус не смотрит на него, но Регулус знает — он слушает. — Однажды отец сказал Сириусу, что быть богатым и могущественным — всё равно что быть королём. Что сотни королей и королев, правивших Британией, ничем не отличались от нас. У них были титулы, наследие, традиции, передающиеся из поколения в поколение. И у нас тоже. И так же важно, чтобы мы научились править, как он и его отец, и все мужчины до них. Он говорил, что мы — принцы, и однажды Сириус станет королём рода Блэк. Он на мгновение замолкает, прежде чем продолжить: — Однажды ночью Сириус сказал мне, что не станет тем королём, каким его хочет видеть отец. Что у него будет своя жизнь, своё наследие, и он разорвёт цепь, которая приковывает нас к этому долгу. Он сказал, что у нас есть собственный замок. Прямо там, в его комнате, где никто не сможет нас тронуть. Никто и никогда. Регулус чувствует, как дыхание сбивается, а голос начинает дрожать. Он замолкает, прикрыв глаза. Ремус кладёт руку ему на плечо, и Регулус позволяет себе опереться на эту тихую надёжность своего лучшего друга. Даёт себе время. — А потом он ушёл. И я больше не виню его за это, правда не виню. Но тогда казалось, что замок, который мы построили для себя — такой прочный, неприступный — вдруг оказался сделан из песка. И рассыпался. Он снова открывает глаза, щурясь в холодном утреннем свете. — Годами я жил с мыслью, что мне придётся занять место в доме Блэков и стать тем королём, каким родители всегда хотели видеть Сириуса. Он поворачивается к Ремусу, встречаясь с ним взглядом. — Но знаешь что? Я не король. Никогда не хотел им быть и не стану. Но это не значит, что я не могу построить свой собственный замок и время от времени впускать в него тех, кого люблю. Ремус обнимает его за плечи и молча притягивает ближе. Регулус прижимается к нему, находя в этом тепло. Через несколько секунд Ремус тихо говорит: — Я всегда буду рядом, чтобы взламывать твой замок. — Я знаю. — Можно сказать одну вещь? — Сомневаюсь, что я смогу тебя остановить. Ремус тихо смеётся. — Я просто хотел выразить, насколько меня оскорбляет тот факт, что ты не ценишь меня достаточно, чтобы разорвать нашу дружбу, ведь быть любимым тобой — это сплошное страдание и разрушенная жизнь. Регулус скидывает его руку с плеч и толкает в стену. — Да пошёл ты. Ремус уже смеётся в голос. — Ну признай, это само напрашивалось. Регулус ненавидит то чувство, как он буквально надувается от обиды. — Я тебя сейчас скину отсюда. — Пожалуйста, это положит конец моим страданиям от любви к тебе. — Хватит. — Моё сердце никогда не перестанет биться ради тебя, любовь моя. Регулус фыркает, скрещивает руки и упрямо смотрит в окно, не удостаивая это ответом. Ремус снова смеётся. — Ладно, ладно, молчу. Хотя, насколько я знаю, именно для этого и нужны лучшие друзья. — Чтобы испортить мне Рождество? — Скажи ещё, что это не лучший рождественский день в твоей жизни. — Пока что тут были переработанные травмы, завуалированные угрозы и разговоры об убийстве — так что всё как обычно. Ремус ерошит ему волосы, и Регулус издаёт раздражённый звук. — А для меня это лучшее Рождество. Не каждый день удаётся вломиться в замок с настоящим принцем. Регулус хмурится. — Ты вообще слушал, что я говорил? — Твой драматический монолог? Да. Очень в духе трагической предыстории супергероя. — Я был бы злодеем, и ты это знаешь. — Да ну, ты не настолько крут. — Я бы щёлкнул пальцами и стёр половину вселенной, если бы мог. — Ты сейчас сослался на «Мстителей»? Беру свои слова обратно, ты невероятно крут. — По закону подлости ты бы оказался среди выживших. Судьбой мне было бы предначертано терпеть тебя вечно. Ремус снова смеётся, качая головой. — Я люблю тебя, Рег. Правда. И вот здесь, на крыше замка, мимо которого он столько раз проезжал, но ни разу не останавливался, чтобы подняться, Регулус вдруг перестаёт чувствовать холод. Они остаются в нише, глядя на пейзаж, настолько совершенный, будто его нарисовали прямо на небе, пока позднее утро не перетекает в ранний день — и оба вдруг понимают, что не догадались взять с собой еду. — По-моему, в Рождество открыт только Макдоналдс, — говорит Ремус, и Регулус почти физически ощущает неодобрение Вальбурги при одном упоминании фастфуда. — Звучит идеально. И вот, спустя пятнадцать минут, они уже сидят на парковке у Макдоналдса с таким количеством жирной еды, что хватило бы утопить небольшой линкор. — Кстати, у меня для тебя подарок, — говорит Ремус, расправившись с двойным чизбургером. Он достаёт из кармана пальто небольшую коробочку и протягивает её Регулусу, принимаясь за наггетсы. — Ты мне что, предложение делаешь, Люпин? — Регулус подозрительно разглядывает чёрную бархатную коробочку. Ремус ничего не отвечает, лишь кивает, предлагая открыть. Регулус осторожно поддевает крышку. Внутри — два ожерелья. Вернее, это две половинки одного и того же кулона, просто на разных цепочках. Сердце, разделённое пополам: на одной части — «Best», на другой — «Friend». — Говорят, такие носили все нормальные дети, пока мы были слишком сломаны и слишком «круты» для подобных вещей, — объясняет Ремус, и Регулус приподнимает бровь. — Выглядит, конечно, до ужаса безвкусно и по-детски. — Ну, я могу вернуть, если ты… — Нет. — Регулус сам не понимает, почему реагирует так резко и почему у него вдруг появляется почти непреодолимое желание надеть это дурацкое украшение и больше никогда его не снимать, но это так. Ремус тщетно пытается скрыть улыбку. Регулус берёт первый кулон и замечает, что сзади выгравировано R.A.B. На втором — R.J.L. — В общем, один оставляешь себе, второй отдаёшь лучшему другу. Можешь, конечно, подарить кому угодно, но лучше, чтобы у него были инициалы R.J.L., иначе будет странно. Регулус закатывает глаза и протягивает цепочку с R.A.B. Ремусу, который принимает её с улыбкой. Они оба надевают кулоны, и Регулус чувствует, как внутри снова разливается тепло, когда он смотрит в зеркало заднего вида и видит, как половинка с надписью «friend» лежит у него на груди, а инициалы Ремуса скрыты от взгляда. Да, это безвкусно и по-детски, но ему совершенно плевать. Не говоря ни слова, Регулус тянется назад, к пространству у ног за пассажирским сиденьем, и достаёт оттуда упакованный свёрток. — Ох, надеюсь, это не что-то слишком крутое, что выставит меня в плохом свете, — Ремус приподнимает брови, принимая прямоугольный пакет и вертя его в руках, прежде чем развернуть. — Определённо выставит, — предупреждает Регулус, когда тот снимает бумагу, и его глаза расширяются. — Чёрт возьми, Рег. Это «Хоббит» — одна из любимых книг детства Ремуса. Но не из магазина. Это экземпляр, который Регулус сам распечатал и переплёл, чтобы проиллюстрировать его примерно двадцатью рисунками цветными карандашами, с акварельными рамками и обложкой с горным пейзажем под красным небом. Ремус листает страницы, разглядывая рисунки и короткие заметки, которые Регулус оставлял по мере чтения. Книга ему не очень зашла, слишком многословная на его вкус, и он честно это отметил в комментариях, но всё же она хороша. Судя по выражению лица Ремуса, он попал точно в цель. Чёрт, а ведь он и правда неплохо умеет выбирать подарки. Через некоторое время Ремус поднимает взгляд. — Регулус? — Да? — Быть любимым тобой — чертовски здорово. И да, ладно. Регулус готов признать: это лучшее Рождество в его жизни. Позже той же ночью, когда они с Ремусом пьют горячий шоколад у камина и смотрят приторный рождественский фильм (позже Регулус будет яростно отрицать, что ему он понравился), он получает первое сообщение от Джеймса за две недели. [8:52] Я знаю, мы сейчас не разговариваем, но с Рождеством, Рег Сердце Регулуса с силой ударяется о рёбра. *** Регулус не отвечает до самой новогодней ночи. Проходит целая неделя. Неделя, в течение которой он пытается не думать о Джеймсе и каждый раз терпит неудачу. Неделя, в течение которой он снова и снова прокручивает в голове те десять слов, гадая, значит ли они, что Джеймс действительно по нему скучает. Неделя, в течение которой Регулус скучает по Джеймсу так сильно, что это почти физически больно. И вот, лежа без сна, зная, что Джеймс сейчас где-то празднует с людьми, которые его любят и не боятся это признавать, он не может удержаться, хотя бы от самого крошечного шага навстречу. [00:02] С Новым годом, Джеймс. Ответа он не получает. *** Первая неделя в школе приносит Регулусу два инсайта. Первый — его собственная реакция, когда он впервые за две недели видит Джеймса. Это происходит случайно, в коридоре, когда они оба идут на занятия, но для Регулуса этот момент ощущается почти как один из самых значимых в жизни. Особенно когда Джеймс встречается с ним взглядом и всё вокруг, вся суета первого учебного дня, будто на мгновение замирает. Эти глаза, лицо, губы. Тот самый парень, о котором Регулус думает уже неделями. Джеймс… И ему хочется преодолеть расстояние между ними. Хочется прикоснуться к нему, слушать, как он без умолку говорит ни о чём, и чувствовать ту бесконечную теплоту, которая звучит в его смехе. И Регулус знает: Джеймс дал бы ему всё это — стоит только попросить. Но он не просит. В глубине души всё ещё есть что-то, что удерживает его. И потому второе событие случается в четверг днём, когда его брат врывается в художественный класс во время обеда. Тяжёлые шаги, а в глазах кипит гнев. — Всё, хватит, пора тебе уже перестать страдать херней, — заявляет Сириус, останавливаясь перед столом, за которым сидит Регулус. Регулус смотрит на него с недоумением. — Тебе придётся быть чуть конкретнее. — У тебя с Джеймсом какая-то фигня творится, я это понимаю, но вы уже несколько дней переглядываетесь через всю школу с этими жалкими лицами. Так что прекрати это и признай, что любишь его, чтобы я наконец перестал быть на перепутье всей этой сраной ситуации. К слову, ты уверял меня, между прочим, что она не случится. Регулус ошеломлен. Он, конечно, видел Джеймса на этой неделе — было бы странно, если бы не видел — но он и не подозревал, что кто-то ещё заметил это напряжение между ними. Слова не находятся, и вместо него говорит Ремус, сидящий по другую сторону стола, рядом с Сириусом. — Сириус… — Так, нет, — резко перебивает его Сириус, и Ремус удивлённо расширяет глаза, — ты явно поощряешь весь этот бред, и пора это прекращать. Выражение лица Ремуса каменеет. — Прости, что я предпочитаю поддерживать своего друга, а не орать на него. — Я не ору, хотя он этого и заслуживает. — Ты понятия не имеешь, через что он проходит… — Конечно, потому что я его почти не вижу из-за всей этой херни, которая, я знал, что случится, но кто-нибудь меня послушал, когда я говорил, что это плохая идея? — Да перестань, ты прекрасно понимаешь, что всё гораздо сложнее. — Правда? Потому что с моей точки зрения мой лучший друг уже несколько недель нормально не улыбался. Даже мне!!! И это чертовски паршиво, что мой собственный брат довёл его до этого, и теперь, похоже, я вообще не могу видеть этого самого брата, потому что он делает всё возможное, чтобы избегать своих чувств и, соответственно, меня. — Отлично, Сириус, просто обвини Регулуса в том, что он пытается разобраться и справиться с той болью, на которую, ты сам знаешь, способна ваша семья. — И я что, расстался с тобой из-за этого? Нет. — Это совершенно другая ситуация. — Да с какой стати… — Что значит, Джеймс нормально не улыбается? — наконец подаёт голос Регулус, прерывая спор двух людей, которых он может назвать самыми близкими. Спор, причиной которого стал он сам. Он видит, как Сириус делает вдох, прежде чем повернуться к нему. Голос у него чуть спокойнее, но в нём всё ещё кипит злость. — Как бы он ни делал вид, веришь или нет, он не застрахован от плохих эмоций. — По мне, он выглядел вполне нормально, — в голосе Регулуса невольно проскальзывает горечь. — Да, потому что он не хочет, чтобы за него переживали. Потому что он — самый внимательный и добрый человек из всех, кто когда-либо ходил по этим чёртовым коридорам. Никто из нас его не заслуживает, но он у нас есть. — Вот именно. И как такой человек может любить меня, Сириус? Как я могу не утянуть его за собой — в эту злость, в эту чёртову ненависть, которой нас учили всю жизнь? — слова вырываются резко, с той самой злостью, словно подтверждая его страх. — Думаешь, я не чувствовал то же самое, когда Джеймс появился в моей жизни? Как мне было дружить с человеком, в котором столько любви, если я знал только ненависть? Но, как ни странно, он — отдельная личность, он сам принимает решения, и любить его и позволить ему любить меня — лучшее, что со мной когда-либо случалось. Благодаря этому у меня появилась жизнь, о которой я даже не подозревал, и я позволил себе такие вещи, как безнадёжно влюбиться и быть до смешного счастливым с этим, таким же, как я, долбанутым идиотом, — он садится, кивая в сторону Ремуса, который бросает на него убийственный взгляд. Регулус тяжело вздыхает. — Я уже причинил ему боль, Сириус. И буду продолжать. — Да, потому что он думает, что ты его не любишь, Рег. Стоп… что? Неужели Джеймс правда не знает, что Регулус влюблён в него? Неужели он не понимает, что именно в этом и вся проблема? Ох. — Ох. В комнате больше не остаётся ни капли злости, только медленно накатывающее осознание. Он любит Джеймса. Любит — и, о боже, какой же он идиот. Невероятный, грандиозный, абсолютно непробиваемый идиот, если решил, что любовь к Джеймсу Поттеру может быть ошибкой. — Мне нужно это исправить. Самодовольное выражение лица Сириуса почти заставляет его передумать. Регулус совершенно не представляет, как именно он собирается всё исправлять. Слишком много нужно сказать и слишком многое осталось несказанным за последние недели. Просто взять и выложить всё прямо? Нет… это кажется неправильным. Он должен доказать, что знает Джеймса так же, как Джеймс снова и снова доказывал, что знает его. Так, как он любит Регулуса — тихо, потому что именно так Регулус и хочет быть любимым. Так, как он понимает, что тихий семейный ужин или вечер наедине с видом на огни города — именно то, что нужно Регулусу, когда ему плохо. Так, как он берёт на себя внимание окружающих, чтобы Регулусу не приходилось этого делать, даже не дожидаясь просьбы. Так, как он терпеливо принимает просьбу Регулуса держать их отношения в тайне, потому что тот не готов к вниманию остальных учеников. И, думая об этом, Регулус начинает видеть — все те маленькие способы, которыми Джеймс любил его всё это время. И понимает: теперь его очередь. Его очередь любить Джеймса так, как тот этого заслуживает. И вдруг у Регулуса появляется идея. Идея, в которой замешаны Сириус, фильм, которого он избегал, и совершенно недвусмысленное признание в своих чувствах. Он будет ненавидеть каждую секунду последующих действий.