Имя ему Боль

Прошло несколько дней. Дин лежал, уставясь в потолок. Физически он чувствовал себя немного лучше — чистая постель, регулярная еда, отсутствие побоев делали своё дело. Но внутри всё ещё сжималось в ледяной комок страха. Он боялся всего: шагов за дверью, скрипа кровати, даже слишком громкого тиканья часов. Пришла медсестра, добрая женщина с усталыми глазами. — Дин, дорогой, тебе нужно принять ванну. Поможешь мне? Она протянула руку,чтобы поправить его подушку, и он резко дёрнулся назад, прижавшись к изголовью. Его глаза расширились от животного ужаса. Прикосновения. Чужие, грубые руки, которые всегда несли только боль. — Нет... — прошептал он, и его голос сорвался в детский, испуганный визг. — Не надо. Я сам. Но он даже стоял с трудом. Тело ещё не оправилось от срыва. Ситуация зашла в тупик. Медсестра пыталась уговорить его, но он лишь забивался в угол, дрожа. В конце концов, она сдалась и ушла, пообещав вернуться позже. Через некоторое время дверь открылась снова. На пороге стояла Элеонора. Она уже знала о происшествии. Она подошла к кровати не как начальник к подчинённому, а как… как кто-то совсем другой. Медленно, давая ему время привыкнуть к своему присутствию. —Дин, — её голос был тихим, почти материнским. — Так нельзя. Тебе нужно помыться, чтобы чувствовать себя лучше. Ты можешь довериться мне? Он смотрел на неё, на её спокойное, красивое лицо, в глазах которого не читалось никакой угрозы. И что-то дрогнуло в его замёрзшей душе. Он едва заметно кивнул. Элеонора улыбнулась — тёплой, обнадёживающей улыбкой. —Хороший мальчик. Подожди меня тут. Она вышла и через несколько минут вернулась, сняв белый халат. На ней была простая удобная одежда. Она не стала сразу к нему прикасаться, а просто повела его в огромную, сверкающую белизной ванную комнату. Воздух был уже влажным и тёплым. И тогда Дин увидел это. Ванна была почти полна. Но это была не просто вода. Это была гора белоснежной, пушистой пены, от которой пахло мёдом и миндалём. А в пене плавали яркие жёлтые резиновые уточки. Одна из них пищала тихонько, подрагивая от струйки воды, льющейся из крана. У Дина перехватило дыхание. Он видел такое только по телевизору, в рекламах, где счастливые, чистые дети смеялись в таких ваннах. Это было что-то из другого, недоступного ему мира. — Идём, — мягко сказала Элеонора, помогая ему раздеться. На его теле, помимо свежих синяков, проступили старые, страшные шрамы. Она не отводила взгляда, не ахала, не выражала жалости. Она просто смотрела с тем же твёрдым, но бесконечно мягким участием, как и в первый день. Она помогла ему забраться в воду. Теплота обняла его уставшее, избитое тело, а пушистая пена скрыла его шрамы от посторонних глаз. Он сидел, боясь пошевелиться, глядя на уточек широко раскрытыми глазами. Элеонора села на маленькую скамеечку рядом, взяла мягкую губку и начала осторожно мыть его спину. Её движения были неторопливыми, уверенными и удивительно нежными. Она не торопилась, не давила, просто смывала с него грязь, боль и страх. И тут с Дином стало происходить что-то странное. Тёплая вода, ласковые прикосновения, этот сказочный, безопасный мир, в котором не было криков и боли… Всё это растапливало лёд внутри. Годы сдерживаемых слёз, все подавленные детские обиды и потребность в ласке хлынули наружу. Он не плакал горько, как тогда в школе. Нет. Из его груди вырвался тихий, детский всхлип. Он зажмурился, и по его щекам, уже чистым, покатились слёзы. Его плечи задрожали. — Мамочка… — прошептал он совсем по-детски, сам не осознавая, что говорит, захлёбываясь в тёплой воде и в тёплых, наконец-то безопасных слезах. — Я… я хороший мальчик? Элеонора замолчала на мгновение. Её собственное сердце сжалось от боли за этого искалеченного малыша. Она положила губку, осторожно обняла его за плечи, не смущаясь воды, и прижала к себе. — Ты самый хороший мальчик на свете, — тихо, но очень твёрдо сказала она ему прямо в ухо. — Самый хороший. И самый храбрый. Всё уже позади. Я здесь. Я с тобой. Он обхватил её руками, теплыми и скользкими от пены, и прижался к её плечу, беззвучно плача, впервые в жизни позволяя кому-то увидеть свою детскую, настоящую слабость. И впервые никто не бил его за это. Его укачивали. Его успокаивали. А жёлтая уточка тихо покачивалась на пене, словно подмигивая ему: теперь всё будет хорошо.