Имя ему Боль

Ласковые, ритмичные движения руки Элеоноры по его коже, её тёплый, успокаивающий голос, полная нега раслабленности и доверия с его стороны — всё это создало странную, сбивающую с толку смесь ощущений. Страх и боль от укола смешались с интенсивностью её заботы и нежности, которую он никогда не знал. И тогда случилось неожиданное. Совершенно непроизвольно, помимо его воли, его тело отреагировало на её прикосновения не только расслаблением. Волна тепла, совершенно иного, чем тепло от одеял, разлилась по низу живота. Он почувствовал знакомое, но всегда пугающее и подавляемое напряжение, лёгкую пульсацию между ног. Укол был сделан, игла давно убрана, но Элеонора всё ещё нежно гладила его по спине, говоря что-то ласковое. И это продолжающееся прикосновение, теперь уже на фоне облегчения, только усиливало странное, смущающее чувство. Дин замер. Его глаза, только что полные доверчивой расслабленности, снова расширились от ужаса, но на этот раз — стыда и позора. Он резко дёрнулся, отполз по кровати, с силой натянув на себя одеяло и штаны, стараясь скрыть предательскую реакцию собственного тела. Сердце бешено колотилось, по щекам разлился горящий румянец. — Нет... — вырвалось у него сдавленное, хриплое. — Прости... я не... я не хотел... Он был напуган до слёз. Это чувство было ему знакомо — редкие, постыдные утренние эрекции, которые он всегда старался быстро подавить, заставляя себя думать о чём-то страшном. Потому что в его старом мире любое проявление тела, любая естественная реакция могла быть высмеяна, изуродована, наказана. Тело было источником боли, а не удовольствия. А тут... от её прикосновений... Это было неправильно. Он осквернял её чистую заботу чем-то грязным и постыдным. Элеонора увидела его паническую реакцию, его испуганные, полные стыда глаза. Она мгновенно всё поняла. Но на её лице не появилось ни раздражения, ни смущения, ни — что было бы для него самым страшным — отвращения. Её выражение оставалось спокойным и бесконечно терпеливым. — Ш-шш, крошка, тише, — её голос был тёплым и абсолютно нормальным, как будто ничего не произошло. — Всё в порядке. Так бывает. Это просто реакция тела, совершенно нормальная. Ты ни в чём не виноват. Абсолютно. Она не стала приближаться, давая ему пространство. Она просто сидела на краю кровати, её поза была открытой и неугрожающей. — Твоё тело учится снова чувствовать, малыш. И иногда оно может реагировать вот так, путая разные сигналы: боль, заботу, расслабление. В этом нет ничего страшного или постыдного. Это просто значит, что ты живёшь. Дин смотрел на неё, всё ещё дрожа, но её спокойные слова начали постепенно пробиваться сквозь панику. Он ждал крика, удара, насмешки. Но их не последовало. Только забота. Только понимание. — Но... это неправильно... — прошептал он, всё ещё не в силах встретиться с ней глазами. —Это абсолютно правильно, — мягко, но твёрдо возразила она. — Ты мужчина. И твоё тело реагирует на нежность. В этом нет ничего дурного. Я не сержусь. Я не думаю о тебе плохо. Всё хорошо, мой котёночек. Он медленно, очень медленно начал расслабляться. Стыд отступал, сменяясь всепоглощающим облегчением. Она не оттолкнула его. Она не увидела в этом чего-то ужасного. — Тебе нужно время, чтобы привыкнуть к своему телу заново, — сказала Элеонора. — Без страха. Без боли. И я помогу тебе. Обещаю. Он кивнул, всё ещё не в силах говорить, и уткнулся лицом в подушку, но теперь уже не от стыда, а от переполнявших его чувств — благодарности, растерянности и зарождающейся надежды, что может однажды он сможет принять эту часть себя без ужаса.