Имя ему Боль

Прошло несколько недель. Дин всё больше привыкал к безопасности, к ласке, к тому, что его тело могло чувствовать не только боль. Но эпизод с уколом оставил глубокий след. Он по-прежнему смущался любого проявления своего возбуждения, зажимался, старался подавить его, едва почувствовав намёк. Элеонора всё видела. И однажды вечером, когда он особенно тревожно искал у неё утешения, прижимаясь к ней на диване в её кабинете, она решила помочь ему. Помочь переступить через этот барьер страха и стыда. Она держала его на коленях, как совсем маленького, качала, одной рукой обнимая, а другой медленно, ритмично поглаживая его спину через тонкую ткань пижамы. Он мурлыкал от удовольствия, потираясь щекой о её шелковистый халат. — Мой маленький мальчик, — её голос был ласковым, вязким, как мёд. — Моя крошка. Ты так нравишься своей мамочке. Она чувствовала, как он замер у неё на руках. Эти слова, этот тон... они будили в нём что-то глубокое и запретное. — Мамочка... — прошептал он сдавленно, и это было уже не детское лепетание, а смущённое, полное надежды признание. — Да, малыш, твоя мамочка здесь, — подтвердила она, и её рука спустилась ниже, с спины на его напряжённые, дрожащие ягодицы. Она начала нежно гладить их через ткань, именно так, как делала это перед уколом. — Твоя мамочка любит тебя. И хочет, чтобы ты чувствовал только хорошее. Его дыхание участилось. Он пытался сдержаться, сжать ноги, но её сила и уверенность парализовали его волю. Это было страшно. И безумно, пьяняще приятно. — Не бойся, котёночек, — она продолжала мягко говорить, пока её рука скользнула между его ног, ладонью накрывая его напряжённость через пижамные штаны. — Отдайся мамочке. Позволь себе чувствовать. Это твоё. Это для тебя. Он издал тихий, потерянный стон и полностью обмяк у неё на руках, спрятав лицо у неё на груди. Его тело перестало ему подчиняться. Оно откликалось на каждое движение её ладони, на каждый шёпот у самого уха. Элеонора чувствовала, как он трется о её руку, беспомощный и покорный, как нарастает дрожь в его бёдрах. Она продолжала ласкать его, мягко и настойчиво, шепча слова одобрения, хваля его, называя своим хорошим мальчиком. Для Дина мир сузился до её прикосновений и её голоса. Страх и стыд растворялись, смываемые волнами нарастающего, незнакомого удовольствия. Оно копилось где-то глубоко внизу, горячее и неотвратимое. Он ничего не мог с этим поделать. Он мог только скулить и цепляться за неё. — Мамочка... я... я не могу... — он задыхался, его тело выгибалось. —Можешь, малыш, — её голос прозвучал твёрдо и властно. — Кончи для мамочки. Сейчас же. Её слова стали тем последним толчком, который сорвал его с края. Волна накрыла его с головой, белая, ослепляющая, сметающая всё на своём пути. Его тело вздрогнуло в серии судорожных, неконтролируемых спазмов, и он закричал — тихо, сдавленно, в оргазм облегчения и неведанного доселе наслаждения. Он лежал, совершенно раздавленный, беспомощный, тяжело дыша. По его щекам текли слёзы, но это были слёзы катарсиса. Она не отпускала его, продолжая нежно держать, гладя по волосам и шепча, какая она гордая своим мальчиком, какой он хороший. Он впервые в жизни не испугался этого чувства. Не почувствовал стыда. Потому что она была с ним. Потому что она разрешила это. Потому что она назвала это хорошим. Он медленно открыл глаза, чтобы посмотреть на неё. Его взгляд был чистым, ясным и полным такого обожания, что, казалось, мог ослепить. — Мамочка... — это было всё, что он смог выговорить, но в этом слове была вся его благодарность, преданность и любовь. Она улыбнулась ему, поцеловала в лоб и прижала к себе. —Спи, малыш. Мамочка здесь.