Имя ему Боль

После того первого, переломного оргазма что-то в Дине щёлкнуло. Железная дверь, за которой он десятилетиями запирал все свои желания и потребности, не просто открылась — она исчезла. Теперь он не просто принимал её ласки, он искал их. С робкой, но настойчивой надеждой в глазах он мог подойти к Элеоноре и просто прижаться лбом к её плечу, без слов прося внимания. И она всегда его давала. Их вечера стали ритуалом. После ужина, в тишине ее личного кабинета или его комнаты, она посвящала время только ему. Сначала это были просто объятия и нежные слова. Потом — медленные, ласкающие поцелуи, к которым он сначала относился с наивным изумлением, а затем стал отвечать со всё большей доверчивой страстью. Элеонора была терпеливым и внимательным исследователем. Она изучала его тело, как драгоценную карту, желая узнать каждую реакцию, каждую зону, которая могла бы принести ему удовольствие. Она ласкала его длинные пальцы, целовала внутреннюю сторону запястий, проводила губами по линии челюсти, отмечая, что заставляет его вздрогнуть, а что — расслабиться с тихим стоном. И вот однажды, когда он лежал у неё на коленях, а она читала ему книгу, её пальцы невольно перебирали его волосы, касаясь завитка уха. Дин резко вздрогнул и издал тихий, прерывившийся звук — нечто среднее между вздохом и писком. Элеонора замерла. —Крошка? Что такое? Он лишь глубже прижался к ней, смущённый, но его ухо, алое и горячее, выдавало его. Она улыбнулась и, уже намеренно, кончиками пальцев провела по самой кромке его уха, затем коснулась чувствительной кожи за мочкой. Реакция была мгновенной и мощной. Он весь затрясся, слабо застонал, и по его коже побежали мурашки. Его дыхание сбилось. —М-мамо... там... так странно... — он попытался увернуться, но это было слабое, чисто символическое движение. — Странно приятно, малыш? — тихо спросила она, продолжая нежно ласкать ушко, то касаясь кончиками пальцев, то проводя по нему губами, едва касаясь кожи. Он мог только кивать, потерянный в новом ощущении. Оказалось, что его уши — невероятно эрогенная зона. Её дыхание, кончик языка, легчайшие прикосновения сводили его с ума, заставляя мгновенно возбуждаться и покорно растекаться у неё на руках. Следующее открытие ждало их несколькими днями позже. Он был без рубашки, кутаясь в свой плюшевый халат после душа. Элеонора, помогая ему завязать пояс, провела ладонью по его груди. Он снова вздрогнул, и на его бледной, испещрённой шрамами коже соски напряглись, превратившись в твёрдые, тёмные горошинки. — О? — удивилась она. — И здесь мой мальчик чувствительный? Она коснулась одного соска подушечкой пальца. Дин аж подпрыгнул на месте, и по его лицу разлился яркий румянец. —Нет... не надо... это... — он бормотал, пытаясь прикрыть грудь руками, но она мягко отвела его руки. — Почему не надо, котёночек? Тебе же приятно, — она говорила уверенно, не оставляя места для стыда. — Твоё тело прекрасно. И мамочка хочет, чтобы тебе было хорошо везде. Она наклонилась и коснулась губами его соска. Сначала просто дышала на него, заставляя кожу покрываться пупырышками, затем обвела его кончик влажным, горячим языком. Дин закричал. Тихо, сдавленно, откинув голову назад. Его руки вцепились в её халат. Это было невыносимо интенсивно. Каждое прикосновение к его соскам — пальцами, губами, языком — отзывалось мощными разрядами удовольствия, которые прямиком шли в пах, заставляя его слабеть и сгорать от стыда и наслаждения одновременно. Теперь их ласки стали ещё более глубокими и изощрёнными. Она могла часами исследовать его ушки, доводя его до исступления одними лишь шёпотами и дыханием. Или же играть с его сосками, пока он лежал под ней, беспомощный, плачущий от переизбытка чувств, бормочущий «мамочка» как мантру. Он учился принимать удовольствие. Всё большее, всё более острое. И с каждым разом он понимал, что его тело — не враг и не источник стыда. Это был дар, который его мамочка помогала ему открыть и принять.