Имя ему Боль

Элеонора понимала, что клиника, даже самая роскошная, — не место для их особых, близких отношений. Ей хотелось дать ему настоящий дом. Без запаха лекарств, без посторонних глаз, где он мог бы быть полностью собой — её малышом, её любовником, её самым сокровенным существом. Однажды утром она объявила: — Собирай свои плюшевые носочки и уточек, котёночек. Мы едем домой. Его глаза округлились от изумления и восторженного страха. «Дом» для него всё ещё было ругательным словом. Но доверие к ней пересилило. Он доверчиво кивнул. Машина подъехала к величественному особняку, утопающему в зелени. Дин робко шел за ней по мраморному холлу, боясь ступить на сияющий пол. Всё здесь было огромным, красивым и пугающим. Но затем Элеонора повела его в одну из комнат на втором этаже. Она открыла дверь, и Дин замер на пороге. Это была не комната. Это был рай. Стены были выкрашены в мягкие пастельные тона. Пол устилал густой, меховой ковёр, в который хотелось утонуть. В углу стояла настоящая, хоть и небольшая, кроватка с резными бортиками и мягким балдахином. Рядом — сундук с игрушками: машинками, конструктором, плюшевыми мишками. Но его взгляд, затуманенный желанием, скользнул дальше. На полках, среди детских книжек, стояли... другие игрушки. Изящные стеклянные и силиконовые изделия, вибраторы всех форм и размеров, изящные наручники с мягкой подкладкой, перышки, масла. Всё это красиво подсвечивалось и выглядело не пошло, а как часть этого волшебного, интимного пространства. — Это наша комната, малыш, — тихо сказала Элеонора, обнимая его сзади. — Здесь ты можешь быть кем захочешь. Моим маленьким мальчиком. Моим послушным любовником. Всё, что пожелаешь. Дин обернулся и прижался к ней, дрожа. Не от страха, а от переполнявших его чувств — благодарности, любви, всепоглощающего желания. — Спасибо... мамочка... — прошептал он, и его голос сорвался. С этого момента их игра вышла на новый уровень. В этой комнате он позволял себе всё. Он мог ползать по ковру в одних подгузниках и с соской во рту, собирая конструктор, а через пять минут, по её властному взгляду, уже стоять на коленях и молить её языком о ласке. И выяснилось, что её тихий, застенчивый мальчик — ненасытен. Его тело, открывшееся для удовольствия, жаждало его постоянно. Он был как сосуд, который невозможно наполнить. — Мамочка, пожалуйста... — он мог хнычать, прижимаясь к её ноге, едва она переступала порог комнаты, его руки уже тянулись к её пояснице, а глаза молили о большем. —Ещё, мамочка, ну пожалуйста, ещё... — он лепетал, когда она, используя одну из изящных игрушек с вибратором, доводила его до очередного, сметающего разум оргазма. Он обожал, когда она приковывала его наручниками с мягкой подкладкой к кроватке и часами ласкала его чувствительные соски и ушки, доводя до исступления, прежде чем позволить кончить. Или когда она, одетая в строгий костюм, заставляла его самого, своего «малыша», играть с её игрушками, учась доставлять удовольствие ей. Его ненасытность была не просто физической. Это была жажда восполнить все годы лишений, жажда доказать ей свою преданность через близость, жажда раствориться в ней полностью, без остатка. И Элеонора с радостью давала ему это. Она была и нежной мамочкой, читающей ему сказку на ночь в его кроватке, и опытной доминантой, знающей, как заставить его кричать от наслаждения до потери голоса. Он нашёл свой дом. И нашёл себя — не изуродованного парня со шрамами, а желанного, любимого, ненасытного мальчика своей мамочки.