Имя ему Боль

Произошло что-то незначительное для постороннего взгляда. Сломался замок на входной двери, и несколько часов пришлось ждать мастера. Дин слышал с улицы громкие, незнакомые мужские голоса, звук дрели. Он не показывал виду, старался быть незаметным, но Элеонора видела — его плечи напряжены, взгляд стал скользящим и пугливым, как у загнанного зверька, пальцы бессознательно теребят край свитера. Его психика, всё ещё хрупкая, дала сбой. Стресс вернул его в то состояние постоянной готовности к опасности, из которого она так долго его выводила. Он был здесь, но его разум был там, в том старом, страшном доме, где каждый звук мог предвещать беду. Когда мастер ушёл, Дин стоял посреди гостиной, абсолютно потерянный, мелко дрожа. Он пытался улыбнуться ей, сказать, что всё в порядке, но из горла вырывался лишь сдавленный, жалобный звук. Элеонора подошла к нему без лишних слов. Она взяла его лицо в свои ладони, заставила посмотреть на себя. —Всё кончилось, малыш. Всё хорошо. Но я вижу, ты там, в плохом месте. Мамочке нужно тебя вернуть. Доверишься мне? Он закивал, почти неосознанно, его глаза были полны слезами и благодарностью за то, что она видела, что она понимала, даже когда он пытался скрыть. Она повела его в их комнату. Всё было приготовлено заранее — она знала, что ему может это понадобиться. На мягком ковре лежали широкие, шелковистые ленты с мягкой подкладкой, не оставляющие следов. Не наручники, не верёвки — а именно ленты, обнимающие, а не сковывающие. — Ложись, котёночек, — её голос был спокоен и не допускал возражений. Он послушно лёг на спину, его тело всё ещё слегка вздрагивало. Она начала с его лодыжек. Каждое прикосновение было медленным, обдуманным. Она обвивала ленты вокруг его ног, завязывая не тугой, но уверенный узел, фиксируя его на месте. Он закрыл глаза, его дыхание стало чуть глубже. Затем она перешла к запястьям. Она подняла его руки, прижала каждое запястье к мягкому ковру по обе стороны от его головы и зафиксировала лентами. Он был полностью растянут, открыт, обездвижен. Беззащитен. И именно тогда его тело наконец расслабилось. Напряжение ушло из мышц одним глубоким, сдавленным выдохом. Дрожь прекратилась. Он был связан. Он не мог убежать. Не мог сделать ничего. Ответственность, тревога, необходимость постоянно быть настороже — всё это растворилось. Он был в полной власти своей мамочки, и это было самым безопасным местом на свете. — Вот так, молодец, — прошептала она, садясь рядом с ним и проводя рукой по его щеке. — Я здесь. Я держу тебя. Ничего плохого не случится. Ты можешь просто чувствовать. Ты в полной безопасности. Он кивнул, не открывая глаз. По его щекам текли тихие слёзы облегчения. Он был как корабль, попавший в жестокий шторм и наконец-то бросивший якорь в тихой, надёжной гавани. Его границы были четко очерчены лентами, и внутри этих границ он мог наконец расслабиться, зная, что его никто не тронет. Она не торопила его. Она просто сидела рядом, иногда лаская его волосы, его грудь, шепча слова одобрения и любви. Она была его якорем, его стражем, его абсолютным контролем. Он пролежал так может быть час, возможно, больше. Пока его дыхание не стало ровным и глубоким, а лицо — спокойным и умиротворённым. Только тогда она медленно, нежно развязала ленты, освобождая его. Он сел, потянулся и посмотрел на неё глазами, в которых снова был он — её малыш, а не напуганное существо из прошлого. —Спасибо, мамочка, — прошептал он, прижимаясь к ней. — Я... я снова здесь. — Всегда, крошка, — обняла она его. — Я всегда верну тебя.