Имя ему Боль

Дин проснулся с ощущением, будто его голову зажали в тиски, а всё тело побито палками. Каждый мускул ныл, в висках стучало, а по коже пробегали то мурашки, то волны жара. Он открыл глаза, и комната поплыла перед ним мутным пятном. Высокая температура. Это знание тяжело улеглось в его воспалённом сознании. И следом за ним — старый, животный страх. Болеть нельзя. Болезнь — это слабость. Слабость наказывается. Накажут за то, что не можешь работать. Накажут за то, что требуешь внимания. Накажут просто так, потому что ты причиняешь неудобство. Он сглотнул. Горло болело так, будто его драили наждачной бумагой. Но он должен был скрыть. Должен. Когда Элеонора вошла в его комнату с завтраком, он сидел на кровати, натянув на себя маску ложного спокойствия. Он улыбнулся ей — натянутой, болезненной улыбкой. —Доброе утро, мамочка. — Доброе утро, котёночек, — её взгляд был тёплым, но внимательным. Она поставила поднос и присела на край кровати, чтобы поцеловать его в лоб. Её губы коснулись его кожи всего на секунду, но он почувствовал, как она замерла. Её глаза сузились. — Малыш, ты очень горячий, — сказала она мягко, но уже без вопроса. Это было утверждение. Паника, острая и тошная, ударила ему в голову. —Нет! — его реакция была мгновенной и резкой, как у загнанного в угол зверька. Он отпрянул назад. — Всё хорошо! Я просто... немного замёрз. Надел тёплый халат. Он лгал. Он лгал ужасно, голос его дрожал, а щёки пылали неестественным румянцем. Он видел, как её взгляд стал твёрым, но не злым. Глубоким. — Дин, — произнесла она его имя редко, и это всегда что-то значило. — Позволь мамочке позаботиться о тебе. — Не надо! — он попытался встать, чтобы доказать, что с ним всё в порядке, но мир завертелся, и он рухнул обратно на подушки, беспомощный и жалкий. Слёзы унижения и страха выступили на его глазах. — Пожалуйста, не надо... я буду хорошим... я не буду мешать... Его слова, обрывки фраз из другого времени, повисли в воздухе. Элеонора смотрела на него, и в её глазах была не злость, а бездонная, ясная печаль. Она поняла всё. Поняла этот укоренившийся ужас — боязнь быть обузой. Она не стала спорить. Не стала настаивать. Она просто взяла его руку — ту, что он пытался спрятать, — и крепко сжала в своих прохладных ладонях. — Тихо, крошка, — её голос был абсолютно спокоен. — Ты не мешаешь. Ты никогда не мешаешь. Ты мой малыш, и когда ты болен, моя работа — заботиться о тебе. Это не наказание. Это любовь. Она потянулась к прикроватной тумбочке и достала электронный термометр. Он смотрел на неё широко раскрытыми, полными страха глазами, но уже не сопротивлялся. Когда термометр запищал, она посмотдела на цифры, и её лицо стало серьёзным. — 39.2, — произнесла она тихо. — Всё ясно. Она действовала быстро и уверенно. Принесла прохладную воду с мятой, влажную салфетку, чтобы обтереть его разгорячённое лицо и шею. Она не ругала его за ложь. Она просто делала то, что должна была делать его мать все эти годы. Он лежал, закрыв глаза, и тихо плакал. Но теперь это были слёзы облегчения. Его обман был раскрыт, а мир не рухнул. Его не били. Его не называли обузой. Его... лечили. — Прости, мамочка... — прошептал он, когда она прикладывала ко лбу холодный компресс. —Тебе не за что просить прощения, — она наклонилась и поцеловала его в горячий лоб. — Ты мой храбрый мальчик. Но теперь запомни: скрывать болезнь от мамочки — это единственное, за что я буду сердиться. Потому что я люблю тебя и должна тебя защищать. Обещаешь больше так не делать? Он кивнул, прижимаясь щекой к её руке. —Обещаю... — его голос был слабым, но искренним. Он наконец позволил себе заболеть. Позволил ей заботиться о себе. И в этом была его новая, маленькая победа над прошлым. Он понял, что его слабость не отталкивает, а притягивает её заботу. И это было самым большим чудом в его жизни.