Имя ему Боль

После болезни Элеонора баловала его ещё несколько дней, как хрустальную вазу. Кормила с ложечки, читала сказки, разрешала спать с плюшевым лисёнком Тоддом прижатым к груди. Но она видела — в его глазах, когда он смотрел на неё, появился не только вопрос, но и тень старого страха. Он снова начал немного отдаляться, как будто боясь, что его снова сочтут слабым. Элеонора поняла — ему нужен был жёсткий, безоговорочный контроль. Напоминание о том, кто здесь главный, и о том, что его место — в полной, безропотной подчиненности у её ног. Она выбрала день, когда он уже окончательно окреп. Утро началось не с каши, а с властного приказа раздеться и лечь на живот на меховой ковёр в их комнате. Дин послушался, но в его движениях сквозила лёгкая, почти неощутимая неуверенность. Она не стала торопиться. Сначала были только руки. Смазанные маслом с ароматом сандала, они скользили по его ягодицам, разминая, лаская, временами шлёпая — не больно, а звонко, чтобы он вздрагивал и скулил. Она играла с ним, как кошка с мышкой. То приближалась к самому желанному месту, то отводила руки, заставляя его бессознательно вскидывать таз в немой мольбе. — Ну что, малыш? Соскучился по мамочкиным рукам? — её голос был сладким, как яд. Он мог только мычать в ответ, уткнувшись лицом в мех, его тело уже было покрыто румянцем и мелкой дрожью. Затем появился вибратор. Не большой и пугающий, а тот самый, изящный, который сводил его с ума своей точностью. Холодный кончик упёрся в его напряжённое колечко, и Дин издал протяжный, жалобный вой. — Тише, котёночек, — она усмехнулась, — это только начало. Она ввела его медленно, мучительно медленно, заставляя его чувствовать каждый миллиметр. А потом включила. Не на полную мощность, а на тот низкий, глубокий гул, который отзывался во всём теле, заставляя его скулить и ёрзать. И тогда наступила самая унизительная и, парадоксально, успокаивающая часть. Она остановила вибратор, но не вынула его. Быстрыми, точными движениями она надела на него трусики. Мягкая ткань плотно облегла его бёдра, запечатав вибратор внутри, как секрет, и окончательно превратив его в беспомощного саба. — Вот и хорошо, — прошептала она, переворачивая его на спину. — Теперь ты весь мой. И сегодня мамочка будет играть со своим малышом, сколько захочет. День превратился в непрерывную, изощрённую пытку удовольствием. Она то включала вибратор на несколько минут, доводя его до грани, до немого крика и судорожных движений бёдер, то выключала, оставляя его наедине с томительным, неудовлетворённым зудом внутри. Она кормила его с ложечки, пока вибратор жужжал внутри него, и он давился едой, не в силах сосредоточиться. Заставляла ползать по комнате за игрушками, а сам факт движения заставлял игрушку внутри касаться тех самых точек, от которых у него подкашивались ноги. К полудню он был в полном отчаянии. Слёзы катились по его щекам без остановки. Он лепетал бессвязные мольбы: —Мамочка, п-пожалуйста... я не могу... хватит... прошу... —Кончи... дай кончить... пожалуйста... Но она была неумолима. Она лишь улыбалась, ласкала его по голове и говорила: —Ещё нет, малыш. Мамочка ещё не наигралась. К вечеру от него осталась лишь дрожащая, залитая слезами и потом оболочка. Он лежал на спине, его взгляд был пустым и отсутствующим, тело время от времени били мелкие судороги. Он даже не мог просить больше. Он мог только тихо хныкать, как совсем крошечный ребёнок, полностью сломленный, доведённый до предела своих физических и эмоциональных возможностей. Только тогда Элеонора выключила вибратор насовсем и вынула его. Она сменила ему белье, укутала его в мягкий халат и прижала к себе, качая. — Всё, всё, малыш, — шептала она, целуя его в макушку. — Всё кончилось. Ты был таким хорошим мальчиком. Так терпел. Мамочка тобой гордится. Он бессильно обмяк у неё на руках, его хныканье постепенно стихло. В его опустошённом сознании не осталось места ни для страха, ни для неуверенности. Был только полный, абсолютный покой и знание, что он принадлежит ей. Без условий. Без права на слабость. И в этом отчаянии он нашёл странное, глубокое утешение.