Имя ему Боль

Решение поступить в колледж искусств было скорее её, чем его. Элеонора заметила, как он часами может рисовать в блокноте — робкие, но удивительно точные зарисовки Тодда, вида из окна, её профиля. В этих линиях была не техника, а чувство. Та самая хрупкая душа, которую она спасла. — Ты будешь художником, котёночек, — заявила она однажды за завтраком, и в её голосе не было места возражениям. Он испугался. Колледж? Другие люди? Оценки? Это был целый новый мир, полный потенциальных опасностей. Но взгляд Элеоноры был твёрдым. Она верила в него больше, чем он сам. Она не просто записала его на курсы. Она купила ему лучшие материалы, оборудовала под студию светлую комнату с северным освещением и лично сопровождала его на первое собеседование. Дин шёл рядом, сжимая её руку так, что кости белели, но он шёл. Поначалу он был тенью. Сидел на задних партах, не поднимал глаз, боялся, что его голос выдаст его неуверенность. Он носил одежду с длинными рукавами даже летом, пряча старые шрамы, и высокие воротники, словно пытаясь спрятаться от всего мира. Но потом произошло чудо. Никто не смеялся над его робостью. Никто не тыкал пальцем в его шрамы. Преподаватели, видя его настоящий талант, поощряли его. А однокурсники — эксцентричные, яркие, поглощённые своим творчеством — приняли его молчаливость за загадочность. Он начал меняться. Медленно, как распускающийся бутон. Рукава стали короче. Взгляд — увереннее. Он начал отвечать на вопросы на семинарах, сначала односложно, потом — всё более развёрнуто. И люди слушали. Его работы, полные боли, тоски, а потом — обретённого покоя и странной, сюрреалистичной нежности, стали вызывать интерес. Он не стал душой компании. Но он стал тем, кого уважают. Талантливым, немного странным Дином, с пронзительным взглядом и уникальным стилем. Девушки шептались о его загадочной меланхолии, парни спрашивали совета по композиции. Секрет его популярности был прост. За его спиной всегда стояла она. Не физически, конечно. Но её присутствие чувствовалось во всём. В дорогих материалах, которые он мог себе позволить. В той необъяснимой уверенности, которая постепенно появилась в его осанке. Он знал, что у него есть тыл. Нерушимый, как скала. Что бы ни случилось в этом новом мире, его мамочка всегда его защитит, примет и утешит. Однажды после особенно успешного просмотра, где его работу похвалил известный критик, он прибежал домой с сияющими глазами. Он ворвался в кабинет к Элеоноре, запыхавшийся, с румянцем на щеках, и, не говоря ни слова, просто прижался к ней, как маленький ребёнок, делясь своим счастьем. — Я так горжусь тобой, малыш, — прошептала она, обнимая его. — Видишь? Мир может быть добр к тебе. Он кивнул, уткнувшись лицом в её шею. Он не был больше тем затравленным существом из прошлого. Он был Дин Синетли, подающий надежды художник. Но по вечерам, когда дверь их дома закрывалась, он с радостью сбрасывал с себя эту новую кожу и снова становился её котёнком, её малышом, который нуждался в том, чтобы его привязали, приласкали и напомнили, что его истинный дом — здесь, в её руках. Он научился жить в двух мирах. И оба этих мира, наконец, были безопасными.