KARMA. Проклятье Ангела.

      После снизошедшего на него озарения (или всё же проклятья?) Хёнджин не смог долго оставаться один. И пусть теоретически рядом с ним всё время были родители, а верный Кками вообще не отходил от любимого хозяина ни на шаг, но… чего-то не хватало.       Если уж совсем честно, то не чего-то, а кого-то и причём вполне конкретного «кого-то». Поэтому, выдержав ровно два дня после разговора с Минхо, Хван, плюнув на всё, поехал в родную компанию, к которой за эти годы, оказывается, привык даже больше, чем к родительскому дому.       За время, проведённое вдали от ребят, Хёнджин чётко понял несколько вещей.       Ну во-первых, он теперь был совершенно не против того, что парни разбились по парочкам. Да, было ещё немного обидно, что от него это столько времени скрывали, но тут он сам виноват — его репутация ярого гомофоба все эти годы бежала далеко впереди него.       Во-вторых, как бы то ни было, но таки стоило извиниться перед каждым мембером за всё, что он наговорил, а в знак примирения и прощения друг друга Джинни даже заказал для каждого из них по небольшому презенту, как символ того, что он осознал собственные ошибки.       В-третьих, Хёнджин чётко понимал, что завидует друзьям. Причём завидует по-чёрному, ведь у него самого вероятность счастливого конца в этой сложной любовной истории пока что равнялась нулю.       В-четвёртых…       А вот это и было тем самым пресловутым камнем, о который Хёнджин споткнулся и разбил собственную жизнь на «до» и «после».       Он слишком хорошо знал своего Ёнбока и осознавал, что этого счастливого «после» у них с Феликсом теперь может никогда и не быть.       Дожив до двадцати пяти лет, Хёнджин с ужасом понял, что почти всё, что он делал, всё, чем жил и вдохновлялся последние восемь лет, всё это так или иначе было связано с Феликсом. Сейчас, поняв и наконец-то полностью приняв себя и собственные чувства и желания, Джинни осознал одну простую вещь: если Ликс его не простит и не ответит взаимностью, нахрена ему тогда всё это?       Да, Хёнджин чётко понимал, что он снова эгоистичен и слишком многого хочет именно для себя, но пока переломать свою внутреннюю придурь до конца у него как-то не получалось.       Так что, открывая дверь в знакомую до последней грязной тарелки в раковине квартиру, Хван с замиранием сердца чего-то ждал. Может быть того, что сейчас Бин с криками и обвинениями набросится на него, или же того, что из комнаты выйдет Ёнбок и, мило улыбнувшись, скажет: «Я так скучал, Хённ-и»…       Джин даже головой потряс в попытке выбить из неё напрасные надежды. Ведь Минхо в недавнем разговоре чётко дал понять, что на мгновенный благополучный исход даже надеяться не стоит, особенно если Хёнджин просто будет плыть по течению, сложив лапки, и ждать чуда. Нет, он прекрасно понимал, что чуда не произойдёт, и что Ликс ни за что так просто друга не простит, и что попотеть для того, чтобы получить желаемое, Хёнджину придётся очень сильно, но…       Как же хотелось, чтобы все проблемы решились сами собой…       Вспомнив, что Чанбин до самого концерта свалил жить к своему угрюмому парню, Хван лишь горько вздохнул, и, по-быстрому разобрав сумку с вещами, отправился наводить в квартире порядок. Страдания — это, конечно, вполне для Хвана привычное состояние, но жить в свинарнике его всё равно как-то не сильно прельщало…       Так что спустя четыре часа и миллион не самых радостных мыслей, Джинни наконец-то смог полноценно выдохнуть и буквально рухнуть в кровать — тело от непривычных движений ныло, словно он весь день провёл на репите со злобным кото-хёном, зато в голове потихоньку начал вырисовываться план завоевания прощения у обиженного ангела.       Когда Хёнджин уже почти провалился в сон, телефон внезапно разразился требовательной трелью, и Хёнджин с удивлением увидел, как на экране высветилось греющее душу «Чокнутая квокка».       — Ммм… — рот в таком расслабленном состоянии открывать было как-то лень, и Хёнджин решил вести разговор одними лишь звуками.       — Ты что, спишь? — голос на том конце провода был до тошноты бодрым и жизнерадостным, таким, что у Хёнджина аж скулы свело.       — Мгм… — членораздельно говорить всё так же было влом.        И чем ты занимался ночью, что до сих пор дрыхнешь? — недоумение собеседника можно было даже через трубку руками пощупать. — Хотя, не важно! У тебя всё нормально?       — Мгм… — очередное утвердительное мычание — лишь бы эта не в меру доставучая белка наконец-то отвалила и дала Джинни, заебавшемуся за эти дни морально и физически, спокойно отдохнуть.       — А… Ну тогда хорошо. Пока, — и звонок сбросили.       Хёнджин ещё пару минут тупо гипнотизировал свой навороченный гаджет, с экрана заставки которого на него смотрел его счастливо улыбающийся Ангел, а после, устало вздохнув, поднялся с кровати — непонятно нафига звонивший Джисон перебил зарождающийся сон, и Джинни с тяжким вздохом поплёлся на кухню — всё, чего сейчас хотелось — это выпить ведро крепкого кофе.       Но на кухне его ожидал неожиданный сюрприз — рядом с кофе-машиной обнаружился Чанбин собственной персоной. Какой-то помятый и явно не выспавшийся. Хёнджин мгновенно нарисовал в своей голове пару причин такого не свойственного хёну состояния, но вслух он благоразумно ничего озвучивать не стал — хватит, и так наговорил уже кучу лишнего.       — Вечер… — Хван аккуратно отодвинул от вожделенного аппарата застывшего сусликом старшего и, сунув в него чашку, стал ждать, когда та наполнится бодрящим напитком.       — А ты чего тут делаешь? — Чанбин как-то очень странно смотрел на Джинни, словно призрака увидел.       — Вообще-то я тут живу, — Хван неопределённо передёрнул плечами и нервно поправил сползшую куда-то на спину любимую растянутую домашнюю футболку. — Тебе кофе ещё налить?       — Ага, — хён, кажется, не совсем догонял, что сейчас происходит, а Хёнджин от такого глупого вида старшего внутренне аж умилился. Всё же как бы там ни было, но мемберов своих он любил так же сильно, как и родителей, а может быть даже и чуточку больше.       Спустя пару минут они уже сидели за столом, грея руки о горячие чашки. Было видно, что у обоих в головах крутилась куча вопросов, но ни один из них так и не был озвучен вслух.       Лишь когда ленивая тишина потихоньку начала перерастать в гнетущую, парни наконец-то не выдержали и заговорили одновременно:       — Как ты?       — Хён, я хотел спросить…       Две пары, прифигевших от такой спонтанной синхронизации глаз уставились друг на друга не мигая, а ещё секунду спустя неуютную тишину разрушил громкий, но совершенно искренний гогот.       Хёнджин так и не понял, в какой момент оказался в крепком захвате рук своего хёна, но хрустнувшие под таким натиском рёбра дали ему чётко понять, насколько же сильно Чанбин был рад его видеть. От такой мысли даже камнем давившая на душу тревога стала немного меньше, и Джин, наконец-то расслабившись, обнял того в ответ.       — Мелкий, как же я рад, что ты вернулся… — Чанбин был искренне счастлив, что отлично читалось по выражению его лица — губы растянулись в довольной улыбке, а глаза от смеха превратились в узкие щёлочки. — Как ты?       — Хорошо. Но если ты меня сейчас же не отпустишь, будет плохо, — прохрипел Хёнджин.       Медвежьи объятья мгновенно ослабли, а Джинни наконец-то смог нормально вздохнуть. Но даже лёгкий дискомфорт в рёбрах не испортил его приподнятого настроения — мысль о том, что Чанбин на него не злится и, кажется, даже простил, приятно грела душу. Вот бы и Ёнбок так же забыл всё сказанное Хёнджином по дурости…       — Ты же до самого концерта вроде к родителям свалить собирался? — Бин вновь уселся за стол и теперь ждал от младшего полноценного рассказа о том, что же тот за эти дни надумал.       — Передумал. Соскучился по всем вам, особенно по тебе, Бинни-хён… — ну, немного лести в адрес друга не повредит, тем более Хёнджин лишь чуть-чуть приукрасил действительность — по ребятам он действительно успел очень сильно соскучиться, особенно по одному конкретному… — Хён, я хочу извиниться…       Хоть и не хотелось портить момент такого приятного воссоединения, но Хван чётко осознавал, что чем дольше он будет тянуть с извинениями, тем меньше уверенности в нём самом останется. Всё же несмотря на то, что его мировоззрение кардинально поменялось, как ни крути, а звание королевы драмы он когда-то получил вполне заслуженно.       — Да я и не обижался на тебя, Хёнджин-и, — Чанбин резко растерял всю свою весёлость и стал предельно серьёзен. — Сынмин-а, да, психанул крепко, и то он больше за Ёнбока переживает…       — Не надо, Бин, я всё прекрасно понимаю. — Хван поморщился — воспоминания о том, каким он был идиотом все эти годы больно ударило куда-то под дых, — и понимаю, как вам всем было со мной несладко… Эх, если бы можно было время повернуть… — Джинни понуро опустил голову, загораживаясь от пристального взгляда друга длинной чёлкой.       — Хёнджин, — голос Бина стал не на шутку взволнованным. И хотя он совершенно не понимал причины, но такое несвойственное Хвану поведение его очень сильно напрягало. Настолько, что у Со даже промелькнула шальная мысль, что Хвана им подменили… — Ты же знаешь, что всегда можешь со мной поделиться тем, что тебя беспокоит?       — Знаю, хён, — Джин грустно выдохнул, — но всё в порядке, честно. Относительно, конечно, но в порядке. У меня к тебе есть просьба… Немного странная…       Чанбин мгновенно напрягся, но спрашивать ничего не стал, лишь согласно головой кивнул. А Хёнджин глубоко вздохнул, словно с вышки прыгать собрался, и выпалил:       — Расскажи, как вы с Сынмо сошлись.       От такого внезапного поворота разговора Бин малость офигел: он, конечно, уже понял, что Хван за эти дни переварил свалившуюся на него информацию об ориентации собственной группы, и, кажется, даже стал к этому спокойно относиться, но вот нахрена ему были нужны такие подробности их с Мин-и личной жизни, у него как-то в голове не укладывалось.       А Джинни, приняв затянувшееся молчание друга за нежелание раскрывать такие подробности своего прошлого, вдруг растерял всю свою уверенность и, выставив перед собой руки в нелепом детском жесте, затараторил:       — Прости… Прости, хён, я не хотел лезть! Правда. Не хочешь, не говори. Давай просто забудем об этом, ладно? Как продвигаются репетиции?       Эта дурацкая попытка перевести разговор на другую тему вообще добила Чанбина. Да, все окружающие прекрасно знали, что Со Чанбин не отличался особой быстротой мыслительной реакции и частенько тупил на некоторых порою совершенно простых вопросах, но вот чего у него было не отнять, так это какой-то запредельной, прямо-таки мистической эмпатии к людям.       Бин всегда очень тонко чувствовал настроение каждого из членов своей команды, и если понимал, что тому была необходима моральная или же эмоциональная поддержка, то всегда с радостью приходил на помощь. Вот и сейчас интуиция Чанбина дурью вопила о том, что Хёнджину нужна срочная помощь, но мозги всё ещё никак не могли понять, на кой чёрт ему сдались подробности отношений двух парней.       И лишь когда много минут спустя Джинни, так и не получив никакого ответа, резко подорвался с места, чтобы вновь скрыться в своей комнате, Чанбин, плюнув на собственных тормознутых тараканов, успел схватить того за руку и рывком усадить обратно.       Странно, раньше Бин за Хваном никогда не замечал излишней застенчивости, но сейчас лицо младшего просто пылало кумачом, а пальцы рук мелко подрагивали, словно происходящее его сильно смущало, а ещё он всё время порывался сбежать…       Чанбин от такого поведения младшего не на шутку перепугался, и, совершенно не думая о последствиях, рявкнул во всю глотку:       — А ну сидеть!       Хван замер статуей и даже как-то сдулся в размерах, словно хотел исчезнуть. А Чанбин, треснув себя ладонью по лбу, уже более спокойно сказал:       — Прости. Я не хотел на тебя орать. Но, согласись, мне было от чего прийти в замешательство. Ты же до этого момента при одном упоминании геев в истерику впадал, а тут… — он неопределенно махнул рукой. — Нахрена тебе это, Хёнджин? Решил потом постебаться? Или инфу собираешь, чтобы укусить побольнее?       Джинни молчал. Ну да, он это заслужил. Но всё равно такое недоверие со стороны старшего делало больно. Очень. Поэтому он не стал оправдываться, а просто тихо прошептал:       — Нет, хён. Ничего такого. Просто мне очень надо знать.       — Зачем? — Чанбин явно не собирался верить парню на слово.       — Я пока не могу сказать. Но, клянусь, ничего из того, что ты себе успел надумать, я не замышляю.       Что-то такое до боли знакомое промелькнуло во взгляде младшего, что заставило Бина ему поверить. Может быть причина была в том, что когда-то давно с таким же потухшим взглядом и убитым выражением лица Сынмин пытался узнать у него самого, что же он чувствует по отношению к самому Киму.       Миллион и одна мысль вихрем пронеслись в голове Чанбина, вытаскивая наружу не совсем приятные воспоминания о начале их с Сынмином отношений… И хотя Мин уже бессчётное количество раз твердил ему, что всё в порядке и что любой на месте Бина отреагировал бы так же, но он до сих пор так и не мог себя простить. Может быть именно застарелое чувство вины перед любимым парнем и заставляло Чанбина коршуном виться вокруг него, стараясь оградить и уберечь от всего вокруг…       А у Хёнджина сейчас был точно такой же затравленный вид, словно он панически боялся не только чужого осуждения, но и самого себя…       Бин даже головой помотал, пытаясь прогнать из неё идиотскую мысль о внезапной влюбленности младшего. В это верилось с таким же трудом, как и в то, что завтра он вдруг возьмёт и полетит на Марс. Или в то, что однажды он разлюбит своего щеночка.       — Джин, пообещай мне, нет, даже поклянись, что никогда и никому не расскажешь то, что услышишь! — Хёнджин уставился на старшего непонимающим взглядом. А Со, устало вздохнув, глухо буркнул. — Об этом не знает никто. Даже ребята. Но я чертовски устал вариться в этом в одиночестве. Поэтому пообещай мне, что никогда, ни при каких обстоятельствах ты никому не расскажешь о том, что услышишь! Даже Сынмо.