KARMA. Проклятье Ангела.

      Хёнджин немного ошалело затряс головой в знак согласия со словами хёна.       Хотя цельная картинка у него в голове всё равно не складывалась: ведь все недавно просмотренные им видео и собственные воспоминания указывали на то, что у этой парочки давнишние долгие и стабильные отношения. Ну а если вспомнить, как яро Со Чанбин всегда защищает Сынмина даже от малейшего негатива в его сторону, то становится понятно, что Бин в своём щеночке души не чает и всё у этих двоих превосходно.       Вот эта упрямо засевшая в мозгах мысль никак не желала сейчас накладываться на хмурое, крайне чем-то недовольное выражение лица старшего. У Хёнджина вообще сложилось впечатление, что тот вспоминал о чём-то крайне для себя неприятном. Невольно проскользнула ассоциация с собственным гомофобным поведением, от которого, по правде говоря, сейчас было не просто стыдно, а малодушно хотелось провалиться сквозь землю.       Но все переживания о собственной узколобости мгновенно отошли на задний план, стоило лишь Чанбину, глухо вздохнув, начать свой рассказ.       — Думаю, что мне нет надобности напоминать тебе, что до момента, когда все вы, младшие, стали трейни, я, Чан и Джисон уже давно и плотно занимались музыкой. Чан уже тогда обладал недюжими организаторскими способностями, и мы с Джи были буквально очарованы его целеустремлённостью, харизмой и методами добиваться поставленных задач. Особенно я… — Чанбин пристально смотрел на ничего не понимающего Хвана, пытаясь уловить на его лице малейший намёк на неприязнь.       Но его не было. Совсем. Парень либо не понимал, что только что сказал ему его хён, либо же действительно смог справиться со своими гомофобным демонами и теперь воспринимал такую неоднозначную информацию спокойно. Хотя в последнее Бину всё ещё с трудом верилось.       Но даже несмотря на червячок сомнения, Чанбин хотел рассказать. Хотел поведать другу о том, как он сам, собственными руками едва не лишил себя возможности стать счастливым.       Чанбин прекрасно понимал, что Хван Хёнджин далеко не самый подходящий человек для душевных излияний, но слишком долго внутри у него копилась эта боль. Боль, о которой он никому не мог рассказать. Потому что, во-первых, совершенно не хотелось потерять доверие Сынмина — единственного человека, ради которого он был готов абсолютно на всё, а во-вторых, слишком уж велика была вероятность, что его никто бы не понял.       Лишь Джин, как это ни странно, человек, чувствующий окружающий мир совершенно по-другому, нежели остальные парни из группы, мог хоть немного понять чувства, в которых Со варился уже долгие и долгие года.       Поэтому, стиснув покрепче кулаки от переполняющих душу эмоций, Бин со старательно скрываемой дрожью в голосе решил пояснить свои слова.       — Я любил Чана.       А у Хёнджина на эти слова так широко распахнулись глаза, что он просто до жути стал походить на офигевшего хорька. Он молчал, словно пытался переварить услышанное. А Чанбин за эти пару минут затянувшегося молчания сто раз успел проклясть свою несдержанность.       Ну жил же он с этой информацией. И хорошо жил. И чего, спрашивается, его вдруг пробило пооткровенничать? Да ещё с кем?! С главным гомофобом Джупа, с которым вдруг решил обсудить свою гейскую неразделённую любовь, и хрен с тем, что она уже давно прошла…       Пока Бин мысленно давал себе оплеухи, Хван думал. Думал о том, что даже у таких счастливых и дружных на первый взгляд Сынбинов тоже, оказывается, не всё было гладко. Это удивляло Хёнджина не на шутку — ведь только слепой идиот мог не заметить, с какой теплотой эти двое всегда смотрели друг на друга. И плевать, что ещё совсем недавно сам Хван списывал эти нежные взгляды на крепкую дружбу хёна и тонсэна, реальность такова — что Со Чанбин и Ким Сынмин были парой, и пусть с опозданием в несколько лет у самого Джина всё же хватило мозгов принять этот факт.       Взгляд зацепился за молчаливо кусавшего нижнюю губу хена, и Хёнджин вдруг понял, что его друг всё ещё ждёт от него хоть какого-то ответа и нервничает. Сильно.       — Бинни-хён, я не собираюсь тебя осуждать. Только не теперь. Да и, если уж честно говорить, то от нашего Чан-хёна немудрено потерять голову…       Встретившись взглядом с офигевшими от такого ответа глазами Чанбина, Хван горько усмехнулся — у него самого сейчас ситуация была ещё хуже. Так что явно не ему осуждать кого-либо.       — Расскажи всё, что посчитаешь нужным. Я выслушаю тебя. Кто знает, может быть даже смогу чем-то помочь… — Хёнджин нервно дёрнул плечом, а у самого в голове крутилось заезженной пластинкой: «Мне бы кто помог»…       — Я не знаю, что с тобой случилось за это время, Хёнджин-а, но я в шоке. Честно, — Бин всё так же ошарашенно пялился на младшего, словно ожившего Будду увидел. — И что, даже не будет воплей по этому поводу?       — А чего вопить-то? Я так понимаю, что ты давно справился со своими чувствами к хёну. Единственное, что я не пойму, так это почему ты об этом с Сынмо не поговорил…       — Потому что я накосячил. Я накосячил с Минни так сильно, что до сих пор себя простить не могу, — Бин с грохотом шарахнул своим здоровенным кулаком по столу, вызывая на нём маленькое землятрясение. Но, судя по шумному тяжёлому дыханию и нервно раздувающимся крыльям носа, ему это облегчения не принесло.       Поэтому Хёнджин молча нарисовал в воздухе пальцем знак вопроса, как намёк, что он так нихрена ничего и не понял. Бин глубоко вздохнул, но всё же решился рассказать всё до конца. Была у него надежда, что если Хёнджин понял про Бан Чана, то и здесь тоже поймёт.       — Джинн-и, я не просто любил Чана. Я был им буквально одержим. Сходил с ума от невозможности признаться, потому что прекрасно понимал, что ему мои чувства нахер не сдались. А портить такую долгую дружбу мне не хотелось. Вот поэтому я и следил за ним, — Со горько выдохнул, и губы его искривила презрительная насмешка. — Я же в самом прямом смысле сталкерил своего друга. Собирал о нём любую доступную информацию, следил за тем, с кем и как он общается, и с каждым днём всё больше и больше убеждался, что он никогда не ответит на мои чувства.       Я словно одержимый везде смотрел лишь на него одного.       Чанбин нервно сжимал и разжимал кулаки. Хёнджин отчётливо видел, как непросто другу даётся каждое сказанное слово, но отчего-то он был твёрдо уверен, что тому просто жизненно необходимо было выговориться. Лихорадочно блестевшие глаза напротив это подтверждали.       — Я сходил по нему с ума, Джинн-и. Прекрасно понимал, что всё это неправильно, но ничего не мог с собой поделать. А потом Чану дали добро на формирование группы, и я наконец-то смог хоть немного переключиться. Знаешь, самое смешное, что когда вас привели к нам в качестве стажёров, я всерьёз приглядывался к каждому из вас. Мозгами-то я всё-таки понимал, что надо переключиться на кого-то другого. На кого-то, кто точно ответит взаимностью и поможет мне вырвать из сердца образ Бан Чана.       Ну, что-то подобное Хёнджин и предполагал. Идиотом он никогда не был, поэтому по ходу сказанного у Хвана в голове всё чётче и чётче вырисовывалась картина произошедшего. И она ему не нравилась. Совсем. Успокаивало лишь то, что Чанбин и Сынмин вот уже много лет были вместе, и, кажется, любили друг друга. Ну по крайней мере Сынмо точно любил своего парня. А вот в отношении Бина Хёнджин уже не был стопроцентно уверен.       — Сначала я рассматривал на эту роль тебя… — на этих словах глаза Хёнджина чуть на лоб не полезли, а Бин лишь криво и как-то очень зло усмехнулся. — Но потом понял, что такому красавчику заморыш в виде меня как-то нахрен не сдался. И я переключился на Феликса. Он на тот момент казался мне глупым маленьким цыплёнком, которого легко будет приручить.       От такого Хёнджин непроизвольно дёрнулся всем телом и со всей дури сжал кулаки. Задышал часто-часто, пытаясь не накинуться на старшего и не отходить его хорошенько по роже. Хван прекрасно помнил то время, когда Чанбин коршуном вился вокруг его Ликса, а тот, добрая душа, всерьёз верил, что они с Чанбином самые лучшие, неразлейвода друзья… А этой сволочи, оказывается, от его мальчика совершенно не дружба была нужна…       А Бин, словно не замечая, как нахмурился его тонсэн, продолжал изливать душу, глядя куда-то в потолок.       — Но знаешь, Джинни, наш Ёнбок слишком уж правильный. Он словно не понимал моих намёков, ну или упорно делал вид, что не понимал. Всё время, которое мы с ним проводили вместе, он не затыкаясь твердил лишь о тебе. О том, какой ты хороший, какой красивый, как классно двигаешься, как красиво смеёшься… Меня до зубовного скрежета это бесило. Я завидовал тебе чёрной завистью, но в то же время радовался, что ты, весь такой ненавистник геев, никогда не посмотришь на него так же, как он смотрит на тебя.       А потом появился ОН.       Забавный щеночек, молчаливый, радушный, никогда не огрызающийся ни на кого…       Ты же знаешь, Хёнджин, как раньше у Сынмина плохо было с самооценкой… Он всерьёз верил, что на такого как он никогда никто не посмотрит. Что его никто не будет любить. Он даже в доброе к себе отношение стэй не верил, а все их восторженные отклики принимал за попытки просто пожалеть его…       Чанбин гулко сглотнул и посмотрел на Хёнджина такими больными глазами, что тому на мгновение даже жалко старшего стало. Но всего лишь на мгновение. После того, что он услышал дальше, желание врезать по этой круглой роже стало лишь сильнее.       — Охмурить этого ребёнка оказалось проще простого. Несколько ласковых слов, небольшая моральная поддержка, пара игривых прикосновений… И вот он уже согласен на всё… Я не предлагал ему встречаться, мы просто переспали. Потом ещё раз. И ещё… Полгода у нас был жаркий безудержный секс, но каждый раз я вместо Сынмо представлял под собой Чана.       Но нас обоих всё устраивало. По крайней мере я так думал. Пока в один прекрасный момент не услышал от него вопрос: «кто мы друг другу»…       Злые слова, готовые сорваться с языка, застряли у Хвана в горле, когда он увидел, как по щекам Бина текут слезы. Непринятие ситуации меньше не стало, но Джину чисто по-человечески стало жалко хёна.       — Я тогда честно сказал, что мы друзья. Просто друзья, которые трахаются. А он промолчал и ушёл.       Мне до сих пор хочется удавиться от воспоминания, какими глазами Минни в тот момент смотрел на меня… Из-за моего эгоизма и одержимости Чаном я едва не уничтожил морально самого лучшего и светлого человечка, который был в моей жизни.       Лишь месяц спустя, когда Сынмо всеми силами старался меня избегать, я понял, что привык к его постоянному присутствию рядом. Привык к его смеху, к колким шуткам, к смешно нахмуренным бровям, когда ему что-то не нравилось… Настолько привык, что без него было физически плохо. Намного хуже даже, чем когда я понял, что мне с Чаном ничего не светит.       А ещё где-то месяц спустя я осознал, что одна одержимость незаметно переросла в другую. Теперь уже я таскался за ним хвостом, помогал, делал подарки, но он упорно игнорировал все мои знаки внимания. Мой щеночек настолько сильно обиделся на меня, что просто не желал ничего слушать.       Хёнджин лишь нахмурился, вспоминая тот период времени. Ким Сынмин тогда постоянно молчал, отговариваясь усталостью или неважным самочувствием. Ребята, конечно, пытались его приободрить, но он лишь вяло огрызался на все их попытки, и через какое-то время они от него отстали.       Хёнджин тогда искренне верил, что парень действительно просто сильно устает на репетициях и тренировках, а оказывается он в тот момент в одиночестве переживал любовную драму… Прибить Чанбина с каждым новым словом хотелось всё больше и больше…       — Как бы абсурдно это ни было, но всё изменил Чан. Он видел, как я места себе не нахожу, видел, как я пытаюсь поговорить с Сынмо, видел, как тот упорно прятался от меня… Не знаю, что именно он тогда ему сказал, но через несколько дней Минни в первый раз за несколько месяцев просто поздоровался. Сам. Я хорошо помню, как в тот день едва ли от счастья не лопнул, а от переизбытка чувств даже песню написал буквально за полчаса…       Чанбин улыбнулся. Робко, но совершенно искренне, словно заново переживал то, о чём рассказывал.       — Мы начали снова общаться. С нуля. Оба сделали вид, что ничего не было. Потихоньку узнавали друг друга, и я видел, как мой щеночек начинает оттаивать и заново учится мне доверять. Знаешь, Хёнджин, я до сих пор безумно боюсь даже посмотреть на него как-то не так. Внутри до сих пор сидит ощущение, что в один прекрасный момент Мин поймёт, что наши с ним отношения это не то, что ему надо. И уйдёт. Знаешь, а ведь я, скорее всего, этого не переживу…       Чанбин вновь горько усмехнулся:       — Моя влюбленность в Чана как-то незаметно переросла в полнейшую одержимость Сынмином. Сейчас я зависим от него, как наркоман от дозы. Меня ломает, когда его нет рядом. Я готов убить любого, кто на него косо смотрит. Я просто сдохну, если он меня разлюбит, потому что сам я его уже никогда разлюбить не смогу…       В комнате повисла тишина. Густая. Мрачная. От неё хотелось побыстрее отмыться в ду́ше, потому что вся эта дикая история нашла в душе́ Хёнджина такой живой отклик, что его аж подташнивать начало.       И пусть история Чанбина даже отдалённо не имела ничего общего с тем, что происходило между Хёнджином и Феликсом, но внутри парня, склонного к излишней драматизации и романтике, она нашла прекрасный отклик.       Да, Чанбина было жалко. Очень. Ведь никто не застрахован от того, чтобы влюбиться. И совершенно необязательно любовь эта будет взаимной. «Мы не выбираем, кого нам любить»…       Эти слова, сказанные Феликсом сквозь еле сдерживаемые слёзы, только сейчас осознались Хёнджином в полной мере.       Он не выбирал любить Феликса. Его сердце сделало выбор за него. Сделало, вопреки яростно протестующему мозгу.       Но у Чанбина, несмотря на все его страхи, всё же случился хороший финал: Сынмин простил его, и теперь они вместе. А вот в концовке собственной любовной дорамы Джини уверен не был. Хотя до звона в груди не хотелось, чтобы их с Ёнбоком история закончилась, так и не успев начаться.       Из невесёлых раздумий о собственном будущем Хёнджина вырвал горький смешок старшего:       — Наверняка, теперь ты меня презираешь…       — За что, хён? За то, что ты был молодым, глупым и влюблённым идиотом? — Хван постарался как можно более ободряюще улыбнуться, в попытке поддержать расклеившегося от воспоминаний друга. — Ну так все мы не без греха. Я вон тоже вам всем сколько нервов за эти годы попортил, так ведь большинство из вас меня всё равно простили.       Мысль о том, что единственный важный в его жизни человек может не простить, Хёнджин постарался затолкать куда подальше — не время сейчас сопли разводить. Чует его сердце, что для этого у него ещё будет огромная куча возможностей.       — Мы все делаем ошибки, хён. Кто-то больше, кто-то меньше. Но кто-то сильный, и может в них признаться хотя бы себе, а кто-то так и думает, что во всех его бедах виноваты все, кроме него самого. Ты сильный, хён. Сильный духовно, но такой глупый…       Хёнджин в ответ на непонимающий и немного раздраженный взгляд старшего невесело хмыкнул и поспешил пояснить:       — Ты боишься, что из-за твоей ошибки Сынмин может бросить тебя. Только вот ты почему-то не хочешь понимать, что он, в отличие от тебя, простил. Простил и себя, и тебя. Простил, отпустил и смог построить всё заново. Он любит тебя. Очень сильно. Потому что если бы это было не так, вы бы не помирились и не были бы сейчас вместе. Не обесценивай его усилия — если бы он не хотел быть с тобой, он бы просто не принял тебя обратно.       — Мелкий, и когда ты стал таким рассудительным? — Чанбин смущённо потёр переносицу, признавая в душе, что Хван был прав. — Ты же сам недавно истерил, когда тебя Феликс поцеловал…       — И очень об этом сожалею. Только не о том, что Ёнбок-а меня поцеловал, а о том, что я ему на тот поцелуй так и не ответил…