Пустоцвет

В Константинополисе говорили, что варвары живут в грязи, как и полагается зверям. Собственных воспоминаний об этом у Серёжи не осталось. Лада взаправду не могла сравниться с богатейшим Константинополисом. Город, стоявший на холме, обнесён был частоколом, перед ним раскинулся незащищённый посад с его торжищем и многочисленными слободками. Серёжа залюбовался, разглядывая деревянные терема, расписанные яркими красками, украшенные искусной деревянной вязью, точно кружевом. Сережу рассматривали, перешептывались; были взгляды и завистливые, и по-мужски одобрительные, и просто любопытные... Но Серёжа больше не чувствовал себя с ног до головы облитым презрением, как в Константинополисе, и ему снова захотелось петь, но петь совсем иначе. Слова песни всплывали в голове его ясно, хоть и казалось ему, что он никогда её не слышал, но запел, запел громко и звонко, но что удивительней – стали вторить ему другие живые голоса. Песня его была узнана.

Сердце, стучи, Язык, не молчи, За твоей головою придут палачи, Угольный кот тебя отведёт, Туда, где живёт твой дикий народ,

Иди за мною, ступай за мной следом, Путь мне неведом, тебе он неведом, Лишь дети знают, как всё бывает, Лишь дети знают всё, Лишь духи знают всё*

Волк улыбнулся, заслушавшись его, но голос Серёжи оборвался вдруг. Они вышли к единственному каменному терему, перед которым на площади стояло пять истуканов-идолищ. Некоторые были из дерева, другие окованы железом и медью, с серебряными навершиями. Сергей узнал Перуна с золотыми усами, узнал страшного косматого Велеса, белую богиню Мокошь, но ужаснуло его не это. К каждому из богов на земле простирался лепесток цветка, выложенный из разбитой мозаики. Лики святых мучеников и праведников были поруганы, разбиты и пёстрыми осколками сложены в ноги богам-дьяволам. Сергей содрогнулся от ужаса, различая в этом пёстром мареве обломки крыльев, крестов, молитвенно сложенных рук и суровых глаз... Глаз Игоря. Он словно очнулся в то мгновенье. Обернулся испуганно на отца Василия, и тот кивнул ему, будто одобряя.   – Нашёл-таки себе птицу, – с крыльца деревянного терема, по соседству от каменного, спустился немолодой степняк с седой косой, в тёмном кафтане, подпоясанном шёлковым поясом. Следом за ним вышли три богато одетые женщины разного возраста. Это были бабушка, мать и сестра Алтана. – Хан Баатар, – приветствовал его Олег, – рад, что вы успели к свадьбе. - Не он один, - следом показался бритый наголо воин с косматой бородой, а с ним невысокий омега с короткими русыми волосами. - Слава! Шура! - дружески приветствовал их князь. Тут же из-за спин взрослых выбежали два сорванца-одинаковых с лица, радостно бросились к Волку. - Ты правда сломал каменного императора? - восхищался один. - Ты видел собор святого Софрония? - трепетно спрашивал другой. - А много ты оттуда золота привёз? - А серафимов, серафимов видел? Правду говорят? Они такой красы, что от одного взгляда влюбиться можно? - Верес, Ирис, - Олег развернул близнецов к Серёже. - Вот золото, которое я привез из Константинополиса, и краса такая, что от одного взгляда влюбиться можно. Сразу стало ясно, кто из двоих альфа, а кто омега. Первый замер, будто у него дух вышибло, забывая моргнуть, а второй фыркнул, неожиданно юрко скинул руку князя и вернулся к родителям. Хан рассмеялся, молодецки-бодро сбежал со ступеней, крепко обнял внука, одну руку положил на плечо его мужу, другую – молодому князю. - Эх, не дождался Святослав императорских войск у приграничья, - посетовал он. - Так хоть к охоте всё заготовил. - А мы ж взаправду ждали, что с запада нападут, - пожаловался Шура. - Хоть бы с Борис-лимеса ополчение какое выдвинули... Борис-лимес оставался спорной землей, примыкавшей к Духобору, городу-заставе, где издревле правил медвежий род Святослава. Десять лет назад этот край отняли у Славы так же, как у Олега - Ладу. Вместе они освобождали его от захватчиков. Слава хотел идти вглубь империи, захватив Борис-лимес, разграбить монастырь, где находились мощи Бориса, разорителя Птичьей рощи, убийцы детей и безоружных, а потом обязать святых отцов платить подать, если дальше хотят на звериной земле проповедовать свою веру. Олег долго сомневался, но не поддержал этой затеи. Слишком много земель означало неустанное за ними бдение, распри между своими, кровопролитие - ему не хотелось понуждать своих людей к постоянной войне, налёты и стычки всё одно случались повсеместно, к чему было множить ненависть? Он хотел вернуть свой дом, вернуть своих людей и напомнить Константину с его богом, что как бы ни хотелось им истребить звериный род, они продолжат жить, продолжат размножаться, и власти его здесь не будет. Потому что жизнь сильнее смерти. Волк поглядел на свою награду, только убеждаясь, что поступил верно. Сколько бы времени провели они в разлуке, пока Волк огнём и топором прокладывал себе путь через империю? - Ну налюбуешься еще, - хан цыкнул на Олега, потом кивнул внуку: - Давай, забирай его. К твоей свадьбе оленя не загнал, так хоть здесь душу отведу. Алтан только закатил глаза. Шура ободряюще поднял кулак. – Ай, не лупят вас мужья, - посетовал Баатар. - Что стали? Причитать, ведите!

***

- Слава такой охотник... - поморщился Шура, только они вошли в горницу. - Скачет, как конь. Сколько ни учи. - Зато стреляет метко, - признал Алтан. В ставни постучали. С начала обряда причитания альфам переступать порог запрещалось. Алтан хотел выглянуть на двор, но Шура остановил хозяина, уверенный, что зовут именно его. Под окном стояло двое несчастных детей и их не более счастливый отец. - Затруднение, - немногословно изложил он, кивнув на русые макушки. - Не хочу на охоту, - страдальчески изрёк Верес. - Хочу на охоту! - пылко воскликнул Ирис. Шура вскинул бровь, поглядел на мужа вопросительно. Слава вздохнул шумно, отвернулся в сторону. Шура вытянулся из окна, взял мальчиков за плечи и поменял местами. - Только перед ханом не егози, - велел Ирису Шура. - Он, ты знаешь, суровый, за традиции ратует. - Традиции - это передача огня, а не поклонение пеплу, - важно проговорил Верес, чинно входя в терем. - Я так в одном манускрипте чит... Мальчишка тут же запнулся, снова густо покраснел, стоило ему увидеть нареченного князя. Он, пятясь, пробрался в уголок, устроился вместе с котом, выдохнул восторженно и больше глаз от Сережи не отрывал. Старшая сестра Алтана, Юма, отправилась на охоту с альфами. Мать с бабушкой суетились, расспрашивали Серёжу о Константинополисе, о том, как жилось ему там. Шура с интересом слушал рассказы Алтана о походе, смеялся неприлично-громко и пил брагу. Алтан кликнул служанку, чтоб расплела ему косы. Он вспомнил, что их с Вадимом свадьба готовилась и проходила так же, в суете. Случилось это два года назад, когда князь Олег, вернув себе Ладу, прибыл заключить мир с ханом Баатаром, дабы прекратить набеги и объединить силы против императора Константина. Тогда дед с уверенностью объявил Алтану, что князь станет его мужем. Алтан не обрадовался и не расстроился, он никогда не мыслил о создании семьи, только о заключении политического союза. К тому же дед со своими нотациями так навяз у него на зубах, что Алтан готов был пойти хоть за крещенного, лишь бы только выбраться из-под его опеки. Как выяснилось, не всем в каганате пришлось по душе, что Баатар обретёт нового союзника. Несколько ханов вступили в сговор с Константинополисом. Дружина Волка была уже на подходе, когда на их улус напали. Юма быстро сообразила, что раз выбрали момент, когда дед отправился в святилище, целью был Алтан, и велела ему бежать в лагерь Волка. Дело было не только в подмоге, которую она ждала. У Алтана началась течка, и Юма прекрасно понимала, что ждёт его, если она не удержит улус. Алтан уже несся вниз по реке, к лагерю, когда его нагнали трое всадников. Альфы, Алтан это чуял, а, значит, его побег был обречён. Первая стрела вонзилась ему в плечо, но из седла он выпал только когда его ударили древком копья. Он кубарем прокатился по земле, ломая оперенья стрелы и выпуская клыки, показывая, что станет защищаться до последнего, выхватил лёгкий изогнутый меч, краем глаза увидел на другой стороне реки кого-то, а потом почувствовал – тоже альфа. Незнакомец, здоровый, как медведь, совершенно безоружный, прыгнул в воду и в несколько нырков оказался на берегу. Первого преследователя, опрометчиво кинувшегося на него, он легко обогнул и махом свернул шею, выхватил его меч и вогнал в глаз второму. Третий пошёл на него с копьём, но здоровяк перехватил его, ударил древком в дыхалку и, завладев оружием, просто метнул его врагу в грудь. Обернулся к Алтану и улыбнулся мило - тот полусидел в высокой траве, продолжая скалиться. – Убирай зубки, золотце, – усмехнулся незнакомец, – ты не стоишь того, чтоб меня потом оттрахали все кони твоего дедули. Алтан успокоился немного. Чужак понимал, кто перед ним – это казалось тенью безопасности, но Алтан всё равно попятился, поймав под узды свою лошадь, тут же скривился от боли в плече. Он не смог сам сесть в седло, но, когда чужак потянулся к нему, видно, чтоб помочь, Алтан снова яростно зарычал, скалясь. Незнакомец вздохнул шумно, а потом вдруг опустился перед ним на одно колено. Алтан поглядел на него растерянно, но здоровяк с усмешкой кивнул на своё плечо. – Становись, – сказал он. Алтан поставил ногу ему на плечо и легко вскочил в седло. Незнакомец взял его лошадь под узды и неторопливо повёл обратно в улус. Лишь когда замелькали впереди юрты, Алтан будто бы небрежно, но как-то слишком остро спросил: – Ты Волк? Альфа обернулся к нему, глядя весело. – Нет, я Дракон. И Алтану стало больно. Волка он увидел той же ночью, когда вернулся дед. Алтан сидел, уже жених, в окружении своего клана, одетый богато, убранный в золото и парчу, но смотреть старался строго перед собой, потому что стоило чуть увести взгляд – и он видел Дракона, стоявшего за спиной князя. – Я шёл сюда за твоим внуком, – сказал Волк деду, – однако, я не успел к нему. – Ты и воинство твоё едины, – снисходительно отвечал ему Баатар. – Благодарю тебя, хан, – поклонился Олег. – Сегодня я увидел Алтана и понял, что он слишком прекрасен, чтобы стать вторым. Десятилетие назад, поклявшись в том перед нашими богами, волхвы обещали отцу моему отдать мне в супруги Птицу. Роща сожжена, но судьба, хан, неисповедима. Отдашь ли ты мне внука своего, зная, что может стать у меня вторым супругом? Баатар вскинул седую голову. Он известен был вздорным нравом, а Волк, с которым дело уже, казалось, было решено, вдруг начал юлить. – Я слышал об этой клятве, – снисходительно отозвался Баатар. – Но, если хочешь ты моих лучников, придётся тебе её преступить, потому что внук хана Баатара никогда не будет наложником. – Преступив клятву, чтоб получить твоих лучников, я потеряю своих мечников, – отозвался Олег спокойно. – Отдай внука единственным мужем моему названому брату и верному воеводе. Дракон спас жизнь Алтана и честь. Среди воинов моих он первый и всякий в краю моём трепещет перед его именем. Алтан не удержался и поглядел на Дракона, тот только этого, кажется, и ждал, не сдержал ухмылки. – Знатен ли род его? – спросил хан. Сердце Алтана забилось бешено. – Род его – есть мой род, – коротко ответил Олег. Баатар хмыкнул. Ответ этот он хорошо понял. – Духи предков дадут нам ответ, – отозвался он. Что раздражало Алтана больше всего, так что Дракон не искал с ним встречи, не ходил за ним, даже не смотрел в его сторону. Встреч этих приходилось искать самому Алтану. Он злился, он выходил из себя, но каждый вечер ускользал из юрты, чтобы увидеться с ним. Вадим не позволял себе лишнего – даже не касался его, зато жутко много болтал, а у Алтана перехватывало дыхание, и он слова выдавить не мог, расслаблялся, только когда начинал говорить про цветы и травы. Многие альфы воспринимали это как должное, само собой разумеется: омега любит красоту; но с Вадимом Алтан раскрывал полноту своего увлечения травничеством. Дракон слушал. А потом, однажды утром, у своего шатра Алтан нашёл букет маленьких белых цветов - сначала закатил глаза, а потом вдруг ахнул, бережно подняв их. Он не сразу узнал камнеломку. Редкий цветок, прогрызающий себе путь сквозь горные камни. Он хотел обругать Вадима, но потом представил, как тот, расставшись с ним, впотьмах, поднимался в гору... И оставил ругань до вечера. Через неделю Юма рассказала ему, что родители Дракона были нищие пропойцы, а дед намерен отказать и в браке, и в лучниках. Хуже было, что ханы объединялись против деда. В тот вечер Вадим пришёл к нему сам. Мать пропустила его в юрту, позволила проститься. – Не отдаст? – спросил Дракон коротко. Алтан покачал головой, не глядя на него. – Сам-то за дворнягу пойдешь? – усмехнулся он. Алтан задрал нос, сложил руки на груди – выглядело так, словно он собирался отказать, но он вдруг сказал: – За другого не пойду. – Тогда иди сюда, золотце, – позвал Вадим. Алтан поднялся, обнял его наконец, впервые. Принюхался. – Кусай и бежим, – сказал он, подставив белую шею. – Нет, золотце, – ответил Вадим, прежде чем выпустить клыки, – будет по-другому. Когда обе метки были поставлены, он взял Алтана за руку и повёл к хану. Баатар, увидев пару, пришёл в ярость. Вадим опустился перед ним на колено, протянул свой топор, склонив голову. – И дня не пробыв супругом, станешь вдовцом, – бросил хан внуку, взял протянутый топор и взвесил в ладони. Глаза юноши полыхнули, он достал из ножен меч, хотел опуститься рядом с Вадимом, но тот вдруг вскрикнул руку, запрещая, и... Алтан застыл. Он понял вдруг, насколько вверился этому человеку, насколько позволил ему себя вести и в это судьбоносное мгновенье – не смел ослушаться. – Хоть день, – сказал Дракон, – но ты был моим супругом. Алтан вскинул на деда глаза – совершенно растерянные, беспомощные, вдруг наполнившиеся слезами, но остановили Баатара не эти слёзы. Остановило то веленье, которого Алтан, вздорный и упрямый, вдруг не посмел ослушаться. Баатар вдруг понял, что безнадёжно стар, слишком стар, чтоб раскидываться внуками – других уже, скорее всего, не будет, а вот дожить до правнуков ещё можно. Он размахнулся с удалью и вонзил топор в землю. – Накрывайте столы под звёздами, – велел он. – Внук мой стал супругом славного воина.

***

Когда все были накормлены, а стол убран, Алтан отправил Юлию топить баню. – Она рабыня? – спросил Сергей. – У нас немного иное отношение к захваченным рабам, – объяснил Алтан, устало разминая шею. – Мы держим их три года, на четвёртый закон обязывает их отпустить. Но они могут выкупить себя раньше или добыть свободу в бою. Семья Юлии перебралась в Ладу уже после того, как город захватил Константин, потом Волк вернул себе княжество... Её семья погибла, она досталась Дракону, а с замужеством – мне. Её три года уже истекли, но раз продолжает служить, значит, всё её устраивает. Кров, еда, содержание какое-никакое. Сергей фыркнул. – Может, ей просто некуда идти? – вкрадчиво поинтересовался он. – Может, твой любимый император озадачится тем, чтоб вывести своих людей на родину? – в тон ему уточнил Алтан. – Волк, по условиям мира, оставил в Константинополисе посольство. Теперь каждый раб из Алатыри может потребовать возвращения... Не знаю, конечно, насколько Валерия справится с этой задачей, но шаг сделан. Сергей удивленно посмотрел на Алтана. – А Волк бы отпустил рабов? – спросил он с сомнением. – А на кой они нужны? – весело вмешался Шура, жуя рогалик. – Одно дело свои холопы, должники или преступники. Другое – чужаки со своей гнилой верой. Самое выгодное – продать их сразу или отправить на страдную работу, чтоб они сдохли прежде, чем успели тебя объесть. Правда люди без воли работают плохо... - Да и наши боги, если помнишь, рабов не жалуют, - поддержал Алтан. – Это бесчеловечно, – бессильно произнёс Серёжа. – Рабство в Константинополисе куда милосердней. Шура отмахнулся, взял еще один рогалик, а вот Верес внимательно следил за жарким спором, сверкая влюбленными глазами. Алтан поглядел на Серёжу прямо и ответил: – Я бы предпочел смерть такому милосердию. Любому рабству. Ты не видишь, что Бог Константина – бог порабощения? Его империя из золота и багрянца стоит на спинах таких, как ты. – Старые божества свирепы, – не унимался Сергей. – Истинный Бог – бог милосердия даже к врагу, к рабу, даже к таким, как мы... Его последователи несут мир и спасение, а вы – смерть и разрушение. Почему Дракон поработил эту девушку? Она ведь не воин. Будь в его сердце хоть капля милосердия... Алтан рассмеялся, не дав Серёже договорить. – А почему Константин поработил тебя? – переспросил он. – Заметь, Юлия вольна уйти, а у тебя такого права не было. Не только из владения императора, по закону сильного, но из тюрьмы, которой стала твоя голова. Мы спорим с тобой, но ты забываешь, что у нас изначально разные боги. Моих тенгри звали по-другому, я чтил их иначе, но, когда оказался здесь, с Вадимом и его богами,  я понял, что изменились лишь имена, а я по-прежнему неразлучен с мировым древом... Я поклоняюсь всё тем же силам. Здесь моего бога зовут Перун, бог грозы и войны. Среди всех я почитаю его особо. В священной роще, где ты рос, служили Велесу, Вороньему богу и Мокоши... Но ты был волен выбрать своим покровителем любого из пяти, и ни один из них не поставил бы тебе в вину то, что у тебя, Серёжа, есть живое тело, ты можешь трахаться и рожать детей.  Сергей густо покраснел и ничего не смог ответить Алтану. Тот счел себя победителем, взял кубок с мёдом, сделал глоток. – Тяжело Волку придётся, – сочувственно протянул он, но потом учтиво добавил. – Может, ты хочешь о чём-то спросить? Серёжа только сложил руки на груди, отвернулся. - Вот тут, пожалуй, мы вас оставим, - кашлянул Шура, свистнув уж слишком заинтересованному сыну. Верес неохотно поднялся вслед за родителем. – Тогда я спрошу, – устало вздохнул Алтан. – Начнём с простого, ты знаешь отличия между альфой и омегой? – Ты ещё спроси, знаю ли я отличия между мужчиной и женщиной, – огрызнулся Серёжа, но, уперевшись обеими руками о спинку стула, пожевал губу. – Понести... – неловко начал он, – можно только в течку? Пока идёт кровь? Алтан закрыл глаза, сделал медленный вдох, чтоб не выругаться. – Понести ты можешь только во время течки, – он стал терпеливо объяснять, – обычно дней шесть мы немного кровим, потом выделяем смазку. И вот после шестого дня – самое благоприятное время. Если без узла, то шансы ниже. – Без... узла? – Серёжа покачал головой, не понимая. Алтан скользнул руками по своему лицу, поморщился от какой-то тихой злости. – У альфы, – всё так же размеренно объяснял он, – в основании члена есть такое уплотнение, как у волков. Это узел. Во время вязки он начинает набухать и происходит сцепка. Сергей потёр кончиком пальца складку над переносицей и вдруг спросил: – А Олег сможет без этого узла? У Алтана поползли вверх брови, он едва ли не первый раз в жизни растерялся с ответом. – Так откуда ж я знаю? – ошарашенно спросил он. – Я ж с ним не... Серёжа зажмурился от собственной глупости, вскинул руки то ли извиняясь так, то ли пытаясь удержать собеседника от объяснений. Алтан тихо шикнул, выпил ещё мёда. – Мы с Вадимом трахаемся до узла или он вообще вытаскивает, когда кончает, – поделился он. – Хотя, первый раз вышло рисково. В общем, Вад спустил, узел набух, а я на нём сжался. Час лежали в степи, он ржал, я плакал. Чудом обошлось. Серёжа надавил на виски, пытаясь примириться с новым опытом. – То есть, самое безопасное – не... – он снова помедлил, – не совокупляться после шестого дня? Алтан поглядел на него с большим сомнением. – Я понимаю, что ты... хорошо собой владеешь, – уклончиво отозвался он, – но на шестой день течки рядом со своим альфой ты будешь готов дать ему везде и в любых позах – это я тебе гарантирую. Теперь уже Серёжа поглядел на него с сомнением. – Ну представь, как будто твоё обычное возбуждение сильнее в десятки раз... Серёжа неожиданно разозлился. Вскочил, схватив чистые вещи, принесённые Юлией, намереваясь уйти. – Ну это совершенно естественно, – беспомощно и весело развёл руками Алтан, но вдруг заметил, как дёрнулось плечо Серёжи. – Нас хорошо научили этому противостоять, – сухо ответил он. Алтан подошёл к нему как-то несмело. – Но это чудесное чувство, – поделился он. – Зачем ему противостоять? Сергей ничего не ответил. Первая течка была у него самой тяжелой. Она пришла в шестнадцать. Он едва мог разогнуться, а слово «кровил», которое использовал Алтан, никак не могло описать то, что с ним происходило. Его тело как будто кричало о чём-то, более того, Серёже казалось... Оно взывало к кому-то. Только сейчас он вдруг подумал, что в этот срок, спустя десять лет после заключения договора, он и должен был встретиться со своим будущим мужем. Любая, самая лёгкая и привычная работа давалась ему так тяжело, что он буквально валился с ног, а омег во время течки обычно нагружали как можно сильнее, чтобы спасти их от пагубных мыслей. В те дни проходило «Розовое воскресенье», дел и так было великое множество, но, кажется, Сергея и это не спасло. Он, вместе с другими омегами, готовил зал для нового пиршества, когда вошёл Игорь с детьми консулов, велел Сергею разлить вино. Далеко не все были так почтительны и уважительны с омегами, как наследник. Кирилл, сын патриция, любитель скачек, уже изрядно запьяневший, сделав глоток поданного вина, скривился – оно пришлось ему не по вкусу. – Оставь эту ослиную мочу для своих деревянных божков, – пьяно хохотнул он, плеснув остатки вина из бокала Серёже в лицо и оттолкнул. Игорь, видно, машинально успел Серёжу подхватить, но тут же пихнул в сторону. Сергей, опустив голову, попросил прощения, но Игорь остановил его неожиданно, вскинув руки и глядя на красный след, оставшийся на собственной белой тоге. Кирилл присвистнул и рассмеялся. – Это явно не вино, – протянул он. – Поздравляю, тебя пометили. Юноши дружно захохотали. – Грязная свинья, – брезгливо бросил Серёже Игорь, и тут же прикрикнул громче: – Пошёл вон! Серёжа тогда чуть не умер от стыда и, наверняка умер бы, но ему велели немедленно явиться в покои наследника. Серёжа помнил, как стоял на ватных ногах у двери, не смея войти. – Давно? – коротко спросил его Игорь. – Пятый день, – севшим голосом отозвался Серёжа, не поднимая глаз. – Я надеялся, с тобой этого не случится, – неожиданно печально отозвался Игорь. – Эти низменные желания... Они уже завладели твоим сердцем? – Я не позволю искушению взять над собой верх, – решительно отозвался Серёжа, и наследник, кажется, едва заметно улыбнулся ему. – Я помогу тебе справиться, – пообещал Игорь. Сергей поглядел на него с сомнением – он боялся макового молока, боялся того, во что дурман превращает его братьев.    – Стань на колени, – велел ему наследник, – и обнажи спину. У Серёжи замерло сердце, он понял, что его ждёт, но послушно выполнил приказ. Игорь взял пояс из выделанной кожи – Серёжа помнил, как он со свистом взрезал воздух, а потом обрушился ему на спину. Он вскрикнул, согнувшись до самого пола, обнял себя руками. – Правильно, – строго отозвался Игорь. – Не смей поднимать глаз. Снова свист. Снова удар. Сколько их было, Серёжа не помнил, помнил, что горела спина, линованная алыми полосами. Игорь, всё-таки, был к нему милосерден – до крови хлестнул только пару раз. Шрамов не осталось. Серёжа винил себя, что не может, подобно святым мученикам, принести себя в жертву вере и искупить своих грехи, он не смог даже ещё раз попросить об этом Игоря, потому что эта обжигающая боль, это унижение... Въелось в него такой растравой, что оставалось только одно: навсегда заставить эту порочную, грязную часть молчать, а лучше – похоронить её. А тут Алтан распускал с дороги смоляные косы, распаренный после бани, счастливый и щедрый, велел нести все свои жемчуга, бисер и янтарь. Юлия только и успевала открывать перед Серёжей ларцы и показывать всё. – Выбери, что нравится, – разнеженный, сказал Алтан, потянувшись, – подарю. Серёжа хотел отказаться от даров, но вдруг взгляд упал на невиданной красоты белые поручи с цветочным узором, расшитым бирюзой, красной яшмой и мелким жемчугом. – Отлично, – Алтан тут же взял их и передал Серёже. – К свадебной рубахе как раз подойдёт.

***

Куда-то подевался отец Василий. К полуночи развели костры круг капища. Серёжа вышел на двор, очарованный прохладной летней ночи, полной запахами луговых трав и мёда. Голову его обвил зелёный венок с вплетёнными васильками и медуницей. По рукавам белой рубахи вились красной нитью обережные узоры, запястья украшали подаренные поручи, а на груди осторожно выложены были коралловые и жемчужные бусы. Дракон, как хозяин дома, где остановился жених, в вышитой голубой рубахе косоворотке, чинно повёл его к капищу, как должен был вести отец или другой альфа семьи, передавая из рук в руки. Олег шёл со стороны ворот, вёл за собой упрямого дикого тура с изогнутыми острыми рогами. Его встречали громкими возгласами, свистом, били топорами и палицами в щиты. – Загнал на охоте, – негромко сообщил Вадим Серёже, – как полагается. Серёжа оцепенел, он только глядел на Олега. Под ногами его, в отблесках жертвенных костров, золотом искрились осколки мозаики, разбитые лики... И где-то очень глубоко, что-то запертое в самом тёмном углу сознания – принимало это, радовалось. Олег вывел тура на середину соцветия, достал из-за пояса серебряный топор, преклонил перед чёрным быком голову. – Благодарю тебя за жертву, благородный зверь, – чинно сказал он. – Скажи Старшим, что здесь ты был принят с почётом и ушёл без боли. С этими словами Волк одним точным ударом обуха между глаз лишил быка сознания, выхватил нож, прежде чем зверь рухнул на землю, и перерезал ему артерию. Багрянец оросил золотые осколки. Народ ликовал. Когда жертвенная кровь растеклась равномерно по всем пяти лепесткам, напоила каждого идола, варвары схватили убитого тура за рога и утащили к дальним кострам. Олег, через окровавленное капище подошёл к Серёже, не сводя с него глаз. – И телом, и делом, и словом, и хлебом, – произнёс он, – я – Олег, князь волков, перед богами рода своего клянусь служить тебе и в Яви, и в Нави, и в Прави. Клянусь сберечь тело твоё и душу. И Серёжа вспомнил вдруг, что есть у него душа. Живая, поющая, как птица. Сурово глядели на него растерзанные мозаичные святые, грозили адом, а Серёже захотелось вдруг топнуть ногой и пуститься в пляс, как Саломея. Чтоб глядели они своими страшными глазами, чтоб хулили его, грешника, сына грешницы, а он танцевал бы перед своим Волком, не страшась больше их ада, потому как нет ада страшнее, чем тот, в какой повергли они его разум, его душу и его тело. Сергей, нарушая последовательность, отпустил Вадима, шагнул к Олегу, тронул его лицо, заглянул в глаза. – И телом, и делом, и словом, и хлебом, – прошептал он клятву, забытую с детства, – я – Сергей, Птиц наследник, перед богами рода своего клянусь служить тебе и в Яви, и в Нави, и в Прави. Клянусь любить тело твоё и душу. Олега от жаркой этой, искренней клятвы пробрало вдруг. Он схватил Серёжу за руки, выпустил было клыки, но замер, будто звериное чутье велело ему остановиться. По небу прокатился оглушительный вороний грай. Над священной рощей взмыли вороны, кинулись к капищу и в то мгновенье, что глядели все вверх, чёрная птица ударилась оземь и обернулась девой, выросла над окровавленным цветком чёрная фигура. Молодая красавица с янтарными птичьими глазами и иссиня-чёрными волосами, точно бы укрытая сетью из вороних перьев, шагнула по золоту и крови босыми ногами. Все склонились, опустив головы. Только Баатар поднялся на ноги, и князья не преклонили колен. – Свартжель, – произнёс Серёжа имя той, что некогда почитал дочерью божества, а позже – демоницей. Кем она была теперь, он уже не знал, но она глядела на него, глядела прямо в него, как тьма. И Сергей глаз не отводил. – Ты почтила нас, – произнёс Олег с достоинством. – После смерти Птичьей рощи мы уже не чаяли вернуть твою милость. Он не сказал, что со смертью Птичьей рощи они и её почитали сгинувшей. – Я рада, князь, – сказала она, поглядев на Волка, – что договор исполнен, а, значит, в роще моей снова начнут расти деревья, и птицы снова совьют гнёзда в их могучих ветвях. Отец мой, бог-ворон, велел одарить последнего человека из рода своего... Из-под завесы перьев выскользнула длинная белая рука с острыми птичьими когтями - она изогнулась в мгновенье, и в ладони Свартжель оказался человеческий череп, что протянула она к Серёже. В нём стояла густая, чёрная кровь. – Памятью, – шепнула она, и тут же простёрла к Серёже вторую, пустую ладонь, – или беспамятством. Он вздрогнул, глядя в жёлтые глаза дьяволицы, поправшей, залившей кровью святых. – Память горька, – ответил ей Сергей, глядя на кубок. – Не лучший дар на торжество. Что ждёт меня, если я его приму? – Память горька, – согласилась Свартжель, – и ты всё ещё надеешься её избегнуть. Преодолеть. Так знай, приняв её – ты не сможешь больше изменить своего пути. Какую бы дорогу ты не выбрал, она приведёт тебя к тебе. Сергей поглядел на пустую ладонь. Свартжель рассмеялась. Между когтистых пальцев её вдруг появилось белое перо. – Беспамятство, – шепнула она, – легкое, как пёрышко. Оно обратит тебя белой птицей, и поутру ты ударишься оземь пред вратами града Константинова, и никто, кроме тебя, не вспомнит, что ты принимал иную долю. Беспамятство... Она кончиком пера указала на Олега. – Станет его даром. Он навсегда забудет твой запах. И какую бы дорогу он ни выбрал, она никогда не приведёт к тебе. Желаешь этого? Сергей обернулся к Волку – взгляд его был тих, покорен и полон сожаления. Пережитая боль, страх потери, осознание того ужаса, в который падает он, того страшного искушения... – Ты волен выбирать, – твёрдо сказал ему Олег, глядя упрямо, – но знай, что дар этот я низвергну. Пусть станут боги на моём пути – я умолю их, я сражусь и паду, повергну их, но в каждом из трёх миров я последую за тобой, потому как мне не знать без тебя покоя, мне не знать без тебя воли, мне не знать без тебя души. Ты – душа во мне. Серёжа чуть улыбнулся, но улыбнулся сквозь слёзы. – Они сломали меня, – шепнул он, – прости. Он взял белое перо. Оно озарилось прозрачным, мягким светом. Воздух точно бы задрожал. Воссияло золото разбитых нимбов и глаза, эти испепеляющие лютые глаза, глядели теперь с кротостью и любовью. Глаза императора. Глаза его сына. – Ай, да к чёрту... – шикнул Серёжа, бросив перо в огонь, ухватил запястье Свартжель и, приникнув к черепу, одним глотком опустошил его. Птицедева рассмеялась и чёрной вороной взмыла в небо. Память действительно была горька. Она обжигала его нутро. Серёжа выгнулся. Олег бросился к нему, а Серёжа вдруг ощутил в себе такую неведомую, дикую силу – силу птичьего полёта, удар орлиного крыла, цепкость когтей, а потом вдруг – бег лиса, ярость охоты. Олег схватил его за плечо, разворачивая к себе. Сергей зарычал на него, обнажив прекрасные, острые клыки, прыгнул, обвив ногами пояс, а руками вцепившись в плечи, закинул голову, чтоб впиться в шею укусом, но Олег ответил грозным утробным рыком. Он повалил Серёжу на землю, они кубарем прокатились по окровавленному цвету, Олег навалился на него сверху, прижимая к земле запястья, зарычал и укусил над ключицей. Серёжа выгнулся, рыча. Укус был болезненным, точно клыки волка медленно плавили его кожу, обжигали. Серёжа не заметил, что, всё ещё скалясь, уже поскуливает. Олег отпрянул от него, глядя жадно, отпустил запястья, бережно приподнимая за спину, обнажил горло. Серёжа мстительно укусил его у самого кадыка. Олег только рыкнул, но противиться не стал. *Мельница - Оберег