Пустоцвет

- Много прольётся крови. Догорали костры. Ночь сгустилась, рассыпала звёздный жемчуг и начала выцветать, озаряя восток васильковым отблеском. Удалые песни стали совсем неразборчивы, вытек весь мёд, но Волк всё ещё учил танцевать своего суженого. Алтан, разморенный, сонный, наблюдал за этим, сидя в медвежьих объятьях дремавшего Вадима. - Людской крови, - продолжила старая Пагма, - звериной крови. Алтан любил бабку, степную шаманку, обучившую его травничеству. Пагма была своевольной, в юности она поругалась с братом, Баатаром, и ушла жить отшельницей. Только рождение Юмы заставило её вернуться в улус, а хана - забыть старые обиды. На памяти Алтана она единственная решалась открыто противоречить деду, но вот эти её откровения в самый неподходящий момент... Степняки эту её особенность знали и на праздники старуху не звали, но и на погребениях Пагма, нет-нет, да и умудрялась сказать что-нибудь такое, за что её хотелось стукнуть бубном по голове. Однажды на сожжении почтенного лучника, имевшего при хане право первым выпустить стрелу, она посохом ткнула в бок его безутешно-рыдающего супруга-омегу, указала на побратима почившего, старого усатого альфу, и во всеуслышанье объявила, что убиваться так не стоит, всё равно покойный, де, суровые мужские ласки друга предпочитал прелестям молодого супружника. - Бабушка, - устало вздохнул Алтан, закатив глаза, а потом раздраженно добавил: - Знаешь, твои пророчества... Они как бы всегда очевидны, но от этого только ещё неприятней. Конечно, будет много крови. Эти два полудурка Константину разве что в суп не плюнули. Пагма неожиданно покачала головой. - Император правит давно, - произнесла она скрипучим голосом, - Волк - молод, Константин - зрел. Он умеет выжидать, владеет собой и убежден в несокрушимости своей империи... Одно есть оскорбление, которого гордыня императора снести не сможет - рождение у Волка наследника. Алтан свёл брови к переносице, задумался: может, перебрала бабушка с хмелем или, чего лучше, с грибочками, от которых у неё и начинались прозрения. - Почему ты так думаешь? - насторожился он. - У Константина двое законнорожденных детей - сын унаследует за ним трон, а дочь можно выгодно присватать. А ещё, судя по всему, табун ублюдков. Одного из них нам даже показали. Пагма кивнула, как само собой разумеется. - И кем он был? - спросила она, будто подталкивая Алтана к неясному выводу. - Омегой, - он пожал плечами, - ты же сама мне рассказывала о происхождении видов, смешении признаков в потомстве... Вряд ли он отбирает себе шлюх с идеальной человечьей родословной. Опять же, это оборотень омега не может понести от человека, а женщина от альфы - вполне. Вот тебе и смешение видов, и вырождение... Опять же - там куча рабов, которые даже не знают, откуда их пригнали... - А хоть один из его ублюдков - альфа? - перебила Пагма. - Знаешь, он мне не отчитывался, - съязвил Алтан. Пагма стрельнула по-девичьи ясными глазами. - Константин - рождён от союза двух чистокровных шакалов, - сказала она Алтану, - эта сказка, что он сын звездочета и дочери мельника. Он был из влиятельной купеческой семьи на востоке, получал лучшее образование, только никто в этом мире его не ждал. Отец оказался тираном и мучил своего супруга, вот он и решил вытравить плод самым варварским способом, хлебнул «Пустоцвета». Только плод в его чреве оказался слишком силён, случились преждевременные роды... Поначалу все считали, что родился альфа. Ну, Константин действительно не омега. - Поэтому он создал иллюзию, что из чистого человеческого рода, - хмыкнул Алтан, вздохнув: - Понятно. Мутация. - Ты ведь знаешь, альфа - это не только узел, - продолжила Пагма. - Узел, вернее, в последнюю очередь. Он не может занять своё место в иерархии, у него нет стаи, он калечит умы и тела, как будто стремится пожрать весь мир, овладеть им, но больше всех завоеваний, всех порабощений... Он желает произвести на свет наследника.  Алтан задумался. - Я думал, «Пустоцвет» - просто сказка, - признался он. - Как цветок папоротника. - Частично зелье, частично отрава, - напомнила Пагма. - Ничего необычного - змеевик, водный перец, аконит... Алтан скучающе зевнул. В легендарном вареве из страшных сказок действительно не оказалось ничего особенного. - И плод изнасилованного омеги, который наложил на себя руки, - подытожила Пагма. Алтан поперхнулся. - Я сейчас блевану, - буркнул Вадим, не открывая глаз. - Хрена себе зелье, трупятину жрать... - Ты блеванешь, потому что сожрал добрую половину свадебного тура, - пояснил Алтан. - И столько же выпил. Вообще, ты давно подслушиваешь? - Было интересно, - оправдался Дракон. - Ну, пока вы не заговорили про поедание нерожденных детей... - Его не надо есть, - едко поправила Пагма, - над ним просто нужно прочитать заговор и смешать все ингредиенты... - Ага, ингредиенты я слышал, - подтвердил Вадим. - Соль, перец и чья-то матка. Пагма хотела стукнуть его посохом по лбу, но Дракон проворно уклонился. - Идём спать, - устало зевнул Алтан, поднявшись и разминая плечи.

***

Память горька. С детства Серёжу учили, что мир вокруг полон жизни. Учили черпать силу из этой жизни - каждый побег, каждая искра и капля были частью гигантского замысла, мощи, которой природа радостно делится, потому что этот исток неисчерпаем. Серёжа вспомнил, как в один из первых месяцев жизни в храме Константинополиса отец Василий читал им притчу о Спасителе и свиньях. Спаситель встретил на своём пути бесноватых, решил изгнать из них нечистых духов, но, по просьбе последних, отправил их не в преисподнюю, а в свиней, которые паслись неподалеку. Одержимое стадо тут же бросилось с обрыва. Серёжа вспомнил кабаниху, жившую у рощи, выводок её маленьких, озорно хрюкающих кабанят, вспомнил, как они приходили, чтоб наесться дикими яблоками... И заплакал. - Но они ведь тоже живые! - пытался объяснить он. - Зачем он это сделал? Они ни в чём не виноваты... Бог Константина не заботился о таких мелочах. У него были нечистые, недостойные звери и такие же нечистые, недостойные люди. Хотя Бог Константина учил проявлять к ним милосердие, сам он нечасто к нему прибегал. Трудно сказать, почему Серёжа его принял. Возможно, у него просто не было выхода. Он рос в окружении жриц и волхвов, священники - тоже были жрецами, а храм - обителью. Священники тоже заботились о своих новых питомцах, как умели, как должны были, но Серёжа угадывал в них что-то общее со своим прошлым, это, наверное, немного приглушало его тоску по дому. По Птичьей роще. Птицы, своенравные, дикие последователи Вороньего божества, Велеса и Мокоши, учили своих воспитанников взаимодействовать со стихиями. Им отдавали нежеланных и безнадежно-больных детей, они выхаживали их, бережно, как птенцов-выпадышей, но только омег и девочек. Альфы неспособны к ворожбе, Птицы не больно-то их жаловали, хотя, откровенно говоря, волхвы и жрицы вообще мало кого любили за пределами рощи. Капризные, как божества, они могли помочь, а могли отвернуться или зло пошутить. Они были непостоянны. Воплощением этого непостоянства была Свартжель. Черноволосая дева с янтарными глазами - день она могла быть ласковой, как мать, а день браниться, только заслышит детский голос. В ту пору она ещё хранила отпечаток своей человеческой природы, рождённая смертной женщиной от бога-ворона, она оставалась вечно юна, раны её затягивались сами собой, ей служили птицы и звери. Она казалась воплощением той самой неисчерпаемой силы, и Серёжа не понимал, как можно её сразить. Как не понимал когда-то, почему она согласилась на его брак с княжичем и заключила союз с Ладой. Память горька. Серёжа поморщился. Город пылал, полный предсмертных стонов. Ещё раздавался глухой бой топоров о щиты, лязг мечей, звон разорванной кольчуги, свист стрел. Храбрый волчонок ударил рослого воина под колено, парировал колющий выпад клинка, но ещё один имперец, походя, ударил его по голове кулаком в кованой перчатке. Олег лишился равновесия, лицо залила кровь. Воин поднялся, бранясь, не глядя ткнул мальчишку в бок мечом, пнул, но какой-то всадник размахнулся кистенем и размозжил ему голову. Белобрысый мальчишка подхватил Олега подмышки, утаскивая. - Бегите из Лады! - крикнул всадник. - Князь убит... Серёжа закрыл глаза, болезненно морщась. В это мгновенье самого его парочка имперских трусов, скрывшихся с бранного поля, вытащила из колючей поросли кустарника, сунула в мешок и представила потом, как добытый в бою трофей. Он не видел, как сгорела Птичья роща. Тогда не видел. А теперь вооруженные всадники ворвались в священную обитель. Его братья и сёстры встретили их огненными стрелами. Вперед вышла Свартжель, взмахнула руками - вражеские лошади взбеленились, встали на дыбы, скидывая ездоков, принялись безжалостно топтать их, рвать зубами, но вдруг явился монах в темных одеяниях. Легендарный Борис. Он вернётся в Константинополис победителем и во время крещения звероподобного омеги, будет им вероломно убит. Борис станет святым, покровителем императорского войска, но в тот день он был лишь богомольцем. Богомольцем, снискавшем расположение Константина, получившим из его рук копье Милосердие - то самое, которым центурион-язычник пронзил тело распятого Спасителя. С этим копьём он вышел против демоницы - беснующиеся звери его не замечали, а стрелы не разили. Борис размахнулся, метнул копье в грудь Свартжель. Из янтарных глаз хлынула кровь. По роще прокатилась неведомой силы волна, свалив всех с ног. Очарованные кони рухнули замертво. Демоница рассыпалась горстью алого пепла. Имперцы восстали. - Убивайте всех, - отдал приказ Борис, - пусть Геенна очистит их души от скверны... И они убили. Убили всех. Серёжа сжал голову руками, закрыв глаза. Он хотел, чтоб это закончилось. Чтоб виденье сгинуло. Он не хотел этого знать. Воспоминание, кажется, принадлежавшее самой этой земле, самой поруганной, вытоптанной и сожженной Птичьей роще, растаяло. Серёжа вороном пронёсся над чёрным морем, что бороздили корабли, несущие его, перепуганного ребёнка, в порт Константинополиса, и оказался в столице. Город ликовал. Завоевателей осыпали розовыми лепестками, все, от знатного консула до коробейника, торжествовали. Вино лилось рекой. Народ слагал песни о славном воителе Борисе, сразившем всесильную демоницу. На площади, склонившись перед императором, Борис вернул ему копье. Началось затяжное пиршество. Ликующий город перед глазами Серёжи снова растаял. Он увидел Бориса, разъяренного, летевшего сквозь анфилады залов пока стража не распахнула перед ним знакомые двери из слоновой кости. Взгляду монаха предстало отвратительное зрелище. Его братья, воины, которых он вёл в бой, человеческой многоножкой сгрудились вокруг обнаженного существа... Они насиловали звероподобного омегу. Вид этот считался полностью истребленным, но один реликт, видимо, уцелел - девятихвостый лис Поднебесной, юноша с жемчужной кожей, черными ушами и девятью пушистыми хвостами. Солдаты сношали его свирепо, пытаясь втиснусь по несколько членов в истекающий кровью рот и промежность. Борис в ярости выхватил кнут у одного из караульных и стеганул этот омерзительный клубок, надеясь, что они спутаются, как крысиный король, своими членами, и сдохнут так. Воины тут же расступились, поспешили прикрыть возбуждение тогами. Лис рухнул, а потом отполз к одному из праздничных столов, свернулся клубком и, отчего-то, впился зубами в один из своих хвостов, тихо скуля. - Ублюдки, - брезгливо ругнулся Борис. - Эту тварь надлежит истребить, а не пытать, упиваясь грехом похоти. - Ну не ругайся, - раздался ласковый, бархатистый голос императора, - это мой подарок. Константин сидел на троне, по-мальчишески перекинув ноги через золотой подлокотник, между двух грозных серафимов, одному из которых снова вложили в руки легендарное копье. Солдаты чуть расслабились, переглянулись, кто-то уже косился на замученного лиса. - Все вон, - скомандовал Константин, лениво добавил: - Зверя оставьте. Караульные и воины ушли. Борис вскинул на императора гневный взгляд. - Чем эта тварь так провинилась перед тобой? - прямо спросил он. Константин вздохнул, сел ровно, пристально глядя на монаха. - Чем провинилась? - переспросил он, раздраженно ответив: - Он стоил мне торгового перевала, девять месяцев ел с золотой посуды и спал на шелках, а породил человеческую девку. Ещё и на редкость уродливую. Борис мотнул головой, взгляд его сделался разочарованным. - Ты не оставляешь попыток, - досадливо признал он. - Продолжаешь идти вразрез со всем, что проповедуешь... Неужели ты не видишь, что Бог дал тебе великий дар? Ты - человек, рожденный от зверей, ты продолжаешь людской род, у тебя прекрасные дети... Константин только закатил глаза, показывая, что все проповеди Бориса знает наизусть. - И уж это создание точно не виновато, что ты не породишь альфу, - резко закончил монах. - Отдай его в монастырь, как других, пусть замаливает грех рождения. Император поглядел на него упреждающе. - Ты развращаешь моих воинов, - продолжил Борис. - Потворствуешь разврату. - Это мои воины, - терпеливо поправил Константин. - Напомни-ка, для чего я дал их тебе? Борис поглядел на него прямо. - Ты хотел Ладу, - напомнил он. - Я принес тебе Ладу. Волк мёртв... - А где щенок? - не сдержавшись, раскатисто выкрикнул Константин, вперив в монаха испепеляющий взгляд. - Через десять лет станет под моими воротами? Борис выдохнул, едва заметно усмехнувшись. - Пристало ли императору, - произнёс он певуче, - бояться мальчишки? Константин поджал губы, хмыкнул, мотнул головой. - Я дал тебе копье... - кивнул он, глядя на Бориса, чуть прищурился. - Ты знал, что у него остался один удар. Пять раз оно сразит любого врага, по числу ран, нанесённых Спасителю. Это был последний. Борис опустил голову, будто виновато. - Ты не пожалеешь об этом, - отозвался он. - Свартжель - последний воплощенный демон в Алатыри. Теперь эта земля твоя, ты понесешь крест... - Я велел, - Константин снова грозно перебил его, поднявшись, - велел тебе убить её, а Птиц пленить! Всех, кого сможешь... Борис снова вскинул глаза, и Константин неожиданно замолчал. - Отнять волю, чтоб ты мог над ними надругаться? - негромко спросил монах. - А когда ничего не получится, смотреть, как изливаешь на бесправных свой гнев? Я скажу тебе так - они сражались мужественно и погибли стоя. Господь очистит и спасёт их души. Константин беспомощно, устало рассмеялся. - Стая отменных, сильных сук, - вздохнул он, поднявшись: - Что ж... Если есть Геенна - надеюсь на пороге её тебя встретит именно эта свора. Борис нахмурился, но, когда заметил копье в руках императора, было уже поздно. Константин одним ударом пронзил ему живот, пригвоздив к полу. Монах в ужасе округлил глаза, дрожащие руки потянулись к ране. Константин наступил ему на грудь, с натугой вырывая древко, дёрнул скатерть со стола, отёр руки и копье. - Ай-ай, - сказал он, глянув на несчастное создание, грызшее свой хвост. - Какой плохой лис, убил такого человека... Стража! Стража! Серёжа вскрикнул, дёрнулся, вскочил, наконец, проснувшись. Сердце колотилось бешено. Сначала он не понял, где находится - небольшая темная комната, ложе, застеленное мехами. Он не сразу вспомнил, что на рассвете Волк отнёс его в спальню. Ему вдруг захотелось, как-то опустошительно-остро, беспомощно и до слез прижаться к Олегу, почувствовать, что он рядом. Пахнет смолой, можжевеловым дымом, разгоряченным телом. Пахнет его Олегом. Его родным берегом. Раздалось тихое рычание. Серёжа вскинулся. Подтянув одну ногу к груди, Волк сидел на кованном сундуке и пристально, хищно следил за ним, не сводя глаз. Губа его чуть дёрнулась, обнажая клык. - Ты чего...? - удивился Серёжа, вскочил, но тут же ойкнул. Живот пронзила спица боли. Он поморщился, обернулся и увидел на постели пятно крови. Ужас окатил ледяной волной. Серёжа перевёл оторопевший взгляд на Олега, пятясь. - Уходи, - решительно велел он. Олег упрямо повёл головой. - Уходи, - повторил Серёжа, прикрикнув. Волк поднялся. Серёжа закричал, принялся хватать шкуры, швыряя в мужа одну за другой, сбил чашу светильника, расплескав остывающий воск, потом вдруг схватил, как пику, напольный подсвечник. - Уходи - уходи - уходи... - беспомощно кричал он, пытаясь отогнать Олега, как собаку - палкой. Волк перехватил подсвечник, отшвырнул в сторону. Серёжа рухнул в углу, сжался, закрываясь руками, но только почувствовал, что Олег подошёл слишком близко, навис над ним, вскинулся и ощерился, обнажив клыки, показывая, что не играет, что будет защищаться. Волк попятился, мерно, недовольно рыча. Ему трудно было отвести от Серёжи взгляд, трудно было сделать шаг в сторону от этого истекающего соком, остро-цветущего, созревшего аромата, но он этот шаг сделал. Пятясь, вышел из спальни. Серёжа тут же кинулся к двери, опустив тяжелый засов, сполз на пол, облегченно выдохнул и перекрестился. Ему хотелось, чтоб Олег ушёл, но что-то в нём... нечто в нём - прибывало от этого в ужасе. Ему хотелось, чтоб муж был рядом, вернулся, охранял его. Серёжа не сразу заметил, что тихо поскуливает, вскочил, кинулся в облако мягких перин и зарылся в них. Видение утопило его в крови, сковало ужасом. Всё, чего он хотел - почувствовать, что Олег теперь рядом. Навсегда рядом. Что больше они не расстанутся. И всё-таки... Всё-таки прогнал. Потому что должен был прогнать. Только кому должен?