Синее безумие

Сознание возвращалось к Шуре медленно, будто он поднимался со дна ледяного моря. Сначала — лишь сенсорный хаос: резкий запах дезинфекции, скрип койки. Потом — обрывки памяти: бархатный голос, игла, имена. Собственный голос, говорящий «да». Уважительный взгляд генерала. Рука на его голове. Ярость заклубилась горьким дымом где-то в центре груди. Он не просто предал — его заставили захотеть предать. Его волю не сломали болью — ее купили, обменяв на наркотическое блаженство. Это было в тысячу раз хуже. Сейчас он был одет в больничную пижаму. Его движений ничто не сковывало. Тело слушалось неохотно, еще немного вялое, после остатков химии Глаза метнулись по палате: пусто, дверь закрыта. Шура поднялся и прошелся по палате, восстанавливая координацию движений. Помещение было тесным, с большим зарешеченным окном, Утреннее солнце наполняло палату светом. Молодой человек снова сел на койку и прислушался. Вдруг, он услышал шаги в коридоре. Щелкнул замок. Вошла медсестра с картой, за ней — крупный санитар с невозмутимым лицом. — Проснулись? Как самоч… — медсестра не успела договорить. Движение Шуры было стремительным. Не было ни секунды на раздумье, только отработанные годами мускульные реакции. Он рванулся с койки, не вставая во весь рост, а низко, как зверь. Корпусом — в подколенные сгибы санитара, выводя из равновесия. Ладонь с ребром — резко в горло медсестре, глуша крик. Головой — в переносицу санитару, который уже падал. Глухой стон. Два тела рухнули на пол почти одновременно. Шура, быстро обыскал санитара — никакого оружия, только рация. Забрал ее. План родился сразу. Спрятаться. Дождаться суматохи, найти выход. Воскресенский выскользнул в коридор. Было тихо. Он двигался бесшумно, прижимаясь к стенам, используя слепые зоны камер. Искал подсобку, чулан, любое место, где можно было бы переждать. Поворот коридора. И вдруг из противоположной двери вышел доктор Рубинштейн. Он что-то записывал в планшет, абсолютно спокойно, будто шел по университетскому коридору. Их взгляды встретились. На лице Рубинштейна не было ни страха, ни удивления. Лишь легкая, почти профессорская заинтересованность. Он медленно опустил планшет. Шура не колебался. Он рванулся вперед. Рубинштейн даже не успел отшатнуться. Наемник дернул его за плечо и упер лицом в стену. Профессиональным жестом заломил руку доктора, приставил к его виску отобранную у санитара рацию, как дуло пистолета — длинной тонкой антенной. — Ни звука, — прошипел Шура. — Идешь куда скажу. Попытаешься предупредить — воткну тебе антенну в ухо. Пошел! Он ждал сопротивления, паники, попыток договориться. Но доктор Рубинштейн лишь спокойно выдохнул. Его тело не напряглось, а, наоборот, слегка обмякло в захвате, как бы признавая его. И он заговорил тем же ровным тоном, что и во время сеанса. — Шура, Шура… Ну, что за безобразие? Ты же умный человек. Ты действительно думаешь, что я позволил бы тебе оказаться здесь, без моего ведома? Если бы у меня не было плана на этот случай? Ты — в моей клинике. Каждый твой шаг — часть моего протокола. Даже этот. Ты больше не боец, Шура. Ты — мой пациент. И курс лечения только начинается. Шура с силой вдавил антенну рации в висок доктора, заставляя того поморщиться от боли. — Заткнись! Твоя служба безопасности — дерьмо, раз я здесь. Иди! — он грубо толкнул Рубинштейна в сторону ближайшей двери с табличкой «Хозяйственный инвентарь». Подсобка оказалась тесной, заставленной швабрами, ведрами и пахнущая хлоркой. Шура втолкнул доктора внутрь, прикрыл дверь и, схватив первую попавшуюся швабру, точно копье, припер ей противника к противоположной стене, держа на расстоянии рукояти. Не сводя с врача глаз, Воскресенский приложил ухо к двери, прислушиваясь к тревоге снаружи. Но снаружи было тихо. Слишком тихо. Мозг, прочищенный адреналином, быстро работал: «График дежурств… Камеры… Нужно обезвредить Рубинштейна, переодеться в его халат… Вывести его на парковку как пациента, угнать его машину… Добраться до старого схрона… Связаться с Волковым…» Мысль о товарищах пронзила его тревогой. Но останавливаться было нельзя. — Ну вот, — прошипел он, поворачиваясь к заложнику. — Теперь поговорим. Где выходы? Где график дежурств? Рубинштейн, прислонившись к стеллажу с тряпками, смотрел на него с тем же научным интересом. — Шура, давай начистоту. Допустим, я тебе всё расскажу. Допустим, ты выйдешь за пределы этой клиники. И что? Куда ты пойдешь? Шура промолчал, стиснув зубы. — Я помогу тебе с ответом, — голос доктора стал мягким, почти сочувствующим. — Ты выдал имена твоих товарищей. Тех, кто был в том отряде, уже нет в живых. Их ликвидировали, как только стало ясно, что информация утекла. Ты думаешь, Ашраф Аль-Джанаби оставит свидетелей? Каждое слово било точно в цель. Шура чувствовал, как почва уходит из-под ног. «Неправда! Он мог не успеть! — отчаянно спорил внутренний голос. — Надо попытаться!» Но где-то в глубине души Шура плнимал — доктор прав. Он знал правила этой игры. — Твои коллеги? Для них ты — предатель. Сдал своих. Слил операцию. Оставшиеся в живых сами будут охотиться за тобой. — Я объясню! Расскажу про гипноз! Про наркотики! — попытался спорить Шура, выдавая свою неуверенность. — Кто поверит в сказку про злого доктора и какой-то гипноз? Люди твоей профессии не верят в эти «фокусы», и потому, не защищены от них. Ты один, — заключил Рубинштейн, и в его голосе не было злорадства, лишь констатация факта. — Абсолютно один в мире, который хочет тебя убить. Вся твоя прежняя жизнь закончилась в том кресле. Есть только один человек, который… заинтересован в тебе. Это я. Если хочешь жить — оставайся здесь. Если ты сейчас же добровольно вернешься в палату, я закрою глаза на этот инцидент. Вместо ответа из груди Шуры вырвался низкий рык. Словно пружина, он сорвался с места и прыгнул на Рубинштейна, целясь пальцами в глаза. Другие пациенты кидались на Рубинштейна с завидной регулярностью. Поэтому он прошел спецподготовку. Врач увернулся, провел болевой прием на запястье, и Шура, шипя от боли, врезался в металлическую стойку с инвентарем. На пол посыпались швабры, ведра, щетки. Грохот был таким сильным, что уже через секунду дверь распахнулась, и в подсобку ворвались два санитара-охранника. — Держите его! — скомандовал Рубинштейн, поправляя халат. — Приступ агрессии. Санитары вцепились в Шуру, выкручивая ему руки за спину. Тот, из последних сил рванулся, пытаясь вырваться, и закричал, обращаясь к ним: — Пустите! Он работает на спецслужбы! Слышите?! Но санитары действовали с привычной осторожностью и равнодушием. Для них он был просто буйным пациентом. Рубинштейн подошел вплотную, поправляя халат. Он смотрел на пациента без злобы, с тем же холодным научным интересом. — Твоя карьера наемника окончена, Шура, — тихо и четко произнес он, так, что слышали только они четверо. — Но старые модели поведения живы. Их нужно изменить. Для твоего же блага. Полная перезагрузка. Он отступил на шаг и кивнул санитарам. — Отвести в процедурный кабинет № 3. Приготовить аппарат для электросудорожной терапии. Двойной курс. Не меньше… Слова «электросудорожная терапия» прозвучали как приговор. Шура взревел. Адреналин вновь хлынул в кровь. Резким движением он боднул одного из санитаров в лицо, почувствовав, как хрустнул хрящ носа. Тот с стоном ослабил хватку. Второму Шура со всей силы всадил локоть в солнечное сплетение. Санитар сложился пополам, задыхаясь. На мгновение он был свободен. Диким взглядом он метнулся к Рубинштейну, но из-за двери уже бежало подкрепление. Завязалась драка. Шура сражался как зверь, один против троих, молча, яростно, используя подручное — отброшенную швабру, ведро. Он успел свалить еще одного, разбив ему губу в кровь, но силы были слишком неравны. Его скрутили, повалили на пол, приготовили шприц с транквилизатором. — Не усыплять! — четко скомандовал Рубинштейн. Пациента грубо подняли с пола и поволокли по коридору. Он не сдавался, пытался упираться ногами, вырываться, но санитары держали крепко. Его тащили мимо пустых палат, и он понимал — сейчас с ним сделают то, что хуже любой боли. Хуже любой пытки. Умрет не он — умрет всё, что было им. Но самое страшное было в том, что он будет помнить каждый момент этого уничтожения. И после — ему уже некуда будет бежать. Даже в собственных мыслях.